(де) Фиктивный алхимик для лаборантки - Лора Импульс

— Каэр, — прошептала я, — не смей сдаваться. Не смей умирать, пока я рядом.

Он хотел что-то ответить, но я уже не слушала — просто потянулась к нему, и он встретил меня посередине.

Поцелуй вышел неосторожным, почти отчаянным — с привкусом железа и соли, как гроза. Каэр обнял меня, притянул ближе — так, будто хотел впитать в себя, раствориться в этом прикосновении. Его руки дрожали, и от этого дрожала я сама.

— Я вытащу тебя, слышишь? — выдохнула я, когда губы разошлись, но дыхание всё ещё путалось. — Из этой тюрьмы, из проклятия, из любого пекла.

Он улыбнулся — устало, нежно, как человек, вновь вспомнивший, что такое свет.

— Тогда мне уже есть за что жить, Ир'на, — прошептал он, коснувшись губами моей щеки. — И ради чего гореть.

65. Номер двадцать семь

Дни после свидания текли как сквозь мутное стекло.

Я снова заперлась в лаборатории. Сон превратился в ненужную роскошь: я засыпала, опершись лбом о стол, и просыпалась от того, что лампа начинала шипеть от перегрева.

Формулы, таблицы, колбы, крысиные клетки — всё слилось в одно длинное, бесконечное утро.

Я пробовала снова и снова: дозировки, последовательность введения, фильтрацию томаизла. Меняла пропорции, наращивала время между циклами. Иногда всё заканчивалось тишиной и неподвижным телом в клетке, и тогда я просто сидела и смотрела, как стрелка часов делает полный круг. И даже часы, наблюдая за мной, тикали осторожно, будто боялись спугнуть мой хрупкий покой.

А потом — что-то изменилось.

Крыса № 27, та самая, на которую я уже не возлагала надежд, дышала. Неровно, судорожно, но дышала. В венах у неё всё ещё оставалась капля очищенной крови Каэра, но сердце не останавливалось.

Я несколько раз проверяла показания — пульс, реакцию зрачков, температуру. Всё указывало на одно: она выжила.

И не просто выжила — её организм стабилизировался.

Я смотрела на неё, дрожащими пальцами сжимая карандаш, и вдруг рассмеялась — тихо, почти беззвучно. Смех перешёл в рыдание. В первый раз я почувствовала, что не зря боролась.

Я вернулась к опытам, но грохот за дверью настиг меня в самый неподходящий момент — колба едва не выскользнула из пальцев.

Сверху донёсся голос Вестии, возмущённый, дрожащий:

— Вы не имеете права вламываться в дом без приглашения хозяйки!

— Мы действуем на основании распоряжения, мадам, — холодно ответил мужской голос. — Отойдите, прошу вас.

Сердце у меня упало. Я вытерла ладони о передник и подбежала к двери лаборатории.

— Вестия! Всё в порядке! — крикнула я, хотя уже знала, что ничем хорошим это не закончится.

— Мадам тал Вэл! — донёсся знакомый бархатный голос. Декан Вене. — Прошу вас, выйдите или хотя бы откройте дверь. Нам нужно поговорить.

— Если это о Каэре, — я старалась держать голос ровным, — я всё уже сказала следователю.

— Речь идёт не о господине тал Вэле, а о вашем оборудовании, — вмешался кто-то другой. — Оно подлежит изъятию.

Я закрыла глаза.

— Оно нужно мне для работы! — бросила я. — И пока суд не вынес решения, никто не имеет права входить в лабораторию!

Несколько секунд — гулкое молчание, потом сухой голос Вене:

— Решения по поводу университетского оборудования принимает наш Совет. Хотите вы того или нет, но его придётся отдать.

— Вас предупредили, мадам, — добавил кто-то, видимо, полицейский. — Будете препятствовать, сломаем дверь, а вас арестуем за хищение университетской собственности.

— Минуту! — выкрикнула я, стараясь не выдать дрожь: мне сейчас никак нельзя было выбывать из игры.

Минуту… хотя бы минуту.

Я схватила чемоданчик, открыла нишу в стене за шкафом и торопливо начала прятать туда всё, что не должно было попасть им в руки: томаизл в защитной капсуле, шприцы, пробирки с кровью Каэра, даже блокнот с неоконченной серией формул.

Каждое движение отзывалось колотящимся сердцем, каждый щелчок металла казался слишком громким.

— Мадам, это приказ! — стук усилился.

— Сейчас! — выдавила я.

Закрыв нишу, я поспешно отодвинула на место шкаф и, сделав вид, что просто спускала засов, набрала воздуха, чтобы придать голосу уверенность.

— Проходите.

Декан Вене вошёл первым, за ним — двое полицейских и трое техников. Вестия стояла в дверях, красная от гнева, но её просто оттеснили в сторону.

— Это превышение полномочий, — процедила я, — тут же и другие проекты, вы должны были сначала меня в известность поставить.

— У меня на руках решение Совета и ордер, — сухо ответил Вене. — Имеем полное право изъять оборудование, относящееся к гранту.

Один из техников уже тянулся к установке на дальнем столе.

— Не трогайте! Это часть моего личного проекта! — я бросилась вперёд, заслоняя собой. — Эти опыты не имеют отношения к университету!

— Всё, что в этом помещении, приобретено или построено в рамках финансирования, — равнодушно произнёс полицейский, доставая бумагу с печатями. — Хотите — оспаривайте позже.

— Позже?! — голос сорвался. — Когда всё это окажется в чьём-то подвале или на помойке?!

Но их это не тронуло.

Техники уже отсоединяли шланги, снимали модули с генератора. Я следила, как они касаются машины, построенной Эрмием Риа больше ста лет назад, — реликвии, чьё гудение я слышала почти как дыхание самого дома.

— Прошу вас, — хрипло сказала я, — не трогайте генератор. Он нестабилен, при переносе может дать утечку!

— Мы знаем, что делаем, мадам, — сухо ответил один из техников.

В другой стороне комнаты кто-то вскрикнул — я обернулась.

Молодой парень резко выдернул укушенный крысой палец и в отместку резко тряхнул всю клетку.

— Осторожно! — закричала я, но было поздно.

Крыса № 27, единственная выжившая, судорожно дёрнулась и затихла.

Всё. То, ради чего я не спала несколько суток, исчезло в один миг — под неловким движением чужой руки.

Я опустилась на колени рядом с клеткой.

— Это был мой проект… — прошептала я. — Мой…

Вене молчал, отводя взгляд. Его лицо оставалось каменным, но я заметила, как он теребит перчатку — будто и сам понимал, что сейчас происходит что-то подлое, но не мог остановить.

— Простите, мадам, — сказал он тихо. — Это не от меня зависит.

— Ещё как зависит! — вспылила я. — От вас и от вашего проклятого инвестора! Этот погром — это же его идея!

Он не ответил.

Когда последний ящик захлопнулся и дверь за ними закрылась, я стояла посреди опустевшей лаборатории.

Воздух ещё хранил запах озона и крови — и тишину, которая звучала, как приговор.

Я опустила ладонь на стол, где недавно стояла клетка.

— Прости, № 27, — прошептала я. — Прости…

Они ушли, оставив за собой звенящую пустоту.

Лаборатория теперь походила на выброшенный панцирь — только стол и стул, голые