Осколки - А. Л. Вудс

Я сглотнула, мой рот приоткрылся, когда я растворилась в пульсирующих движениях его изогнутого пальца внутри меня.

— Люди сожгли бы города ради тебя, но не ради меня? — он продолжил.

Его палец выскользнул из меня, и с его уходом внутри меня разлилось жжение. Я наклонилась влево и мотнула головой в его сторону, готовясь возразить. Шон наклонился вправо и взял меня за подбородок, его рот навис над моим, практически заставляя меня замолчать.

— Я бы сжег весь гребаный мир дотла ради тебя.

Его губы жестко прижались к моим, наши зубы болезненно заскрежетали друг о друга, когда мы поддались смятению, гневу... и любви.

Он переместился позади меня, протискиваясь в меня, прежде чем толкнуться вперед, мое тело плотно обволакивало его. Я зашипела от облегчения и выгнула спину, отрывая живот от матраса, чтобы прижаться задницей к его тазу. Руки Шона легли на мою талию, прижимая меня к нему. Без предупреждения он поднял меня и развернул на матрасе так, чтобы я оказалась лицом к зеркалу. Он опустился на колени и помог мне снова встать на четвереньки.

Когда я приглашающе подтолкнула к нему свою задницу, он снова прижался к моему входу, уговаривая себя входить, пока я не заполнилась по самую рукоятку. Взгляд Шона нашел мой в зеркале, и даже если бы я захотела отвести взгляд, я не смогла бы. Я была восхищена интенсивностью его взгляда, когда его бедра врезались в мою задницу с хищным мастерством.

Я никогда раньше не наблюдала за собой так. Я никогда не видела, как я выгляжу, когда меня трахают, и, к моему удивлению, мне это понравилось.

Гортанный смех Шона скрутил мои внутренности.

— Я хочу, чтобы ты увидела то, что вижу я, когда смотрю на тебя вот так.

Его пальцы погрузились в мои бедра, его бедра бешено двигались навстречу мне, его член врезался в меня. Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась. Это было слишком, все это было слишком. Мои груди размером с ладонь покачивались под действием силы тяжести под этим углом, мои спутанные волосы торчали в разные стороны. Моя кожа вспыхнула, румянец окрасил мой цвет лица. Он схватил меня за волосы одной рукой, дернув их достаточно сильно, чтобы это не было нежным, но слабый укол боли вызвал нечто вроде восхитительного ожога, который обострил мои чувства.

Шон потянул меня за волосы, моя шея изогнулась, и я прямо посмотрела ему в глаза:

— Ты видишь это, Хемингуэй? Ты видишь, какая ты красивая?

Он ослабил хватку, чтобы я могла наблюдать за нами в зеркале. Его рука скользнула вперед, большой палец нащупал мой клитор, отрываясь от него уверенными движениями, от которых у меня перехватило дыхание.

— Прекрасна, — прошептал он мне на ухо, впиваясь зубами в мочку, пока не пронзила боль, а затем смачивая укол кончиком языка, как бальзам.

В том, как мы выглядели, было что-то прекрасное. Что-то прекрасное было в его жестких и непреклонных движениях и моей уязвимости с обнаженной шеей. Я смотрела, как он работает надо мной, как мир рушится у моих ног, и оргазм пронзает меня, мой крик освобождения эхом разносится по погруженному в темноту дому.

— Ты моя, Ракель-как-там-твое-второе-имя Фланниган. Вся моя.

— Мари, — выдохнула я, когда мой оргазм отступил, и я потерялась в лихорадочных толчках его члена внутри меня, пока он добивался своей кульминации. — Мое имя Мари.

Он улыбнулся мне в зеркале, а затем трахал меня до тех пор, пока не сбросил нагрузку с лающим криком и не растаял своим телом поверх моего, оставляя горячие, обжигающие поцелуи на моей шее и линии подбородка, пока его дыхание не превратилось в тихий храп у моего уха.

Последней мыслью, которая пришла мне в голову перед тем, как я заснула, прижавшись к нему, покрытая потом, было то, что он был прав в одном.

Я была красивой.

Но я была красива, потому что любила его.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Проблема с арендодателями из Dot заключалась в том, что чаще всего они забывали о вашем существовании до первого числа месяца.

Или, по крайней мере, так было в случае с моей квартирой. Я звонила Тони с той же частотой, с какой мамы звонят папам-неплательщикам, но этот ублюдок просто отвечал на мои звонки с такой готовностью, что я чуть не задумалась о том, чтобы разобраться со своими проблемами с отцом. Почти.

Прошло три недели с тех пор, как Кэш вломился в мою квартиру, и три недели с тех пор, как мы с Шоном поссорились. По крайней мере, именно так я сказала Пенелопе. Которая, обматерив мне за то, что я выключила телефон после инцидента с Ма, кричала с восторгом чирлидерши на E-канале на подбадривающем митинге по поводу моих зарождающихся отношений с лучшим другом ее жениха.

Именно так, жених.

Похоже, что после шумного ужина в честь Дня благодарения с Каллиморами они в недвусмысленных выражениях сообщили Дуги, что их внук не родится вне брака и что от него ожидают исправления ситуации как можно скорее.

Им было наплевать на протесты Пенелопы о том, что на дворе 2008 год и что она не заботится об увековечении их идеи уважения ее женской добродетели — корабля, который ушел в плавание где-то в 1998 году.

Дуги не хотел с ними спорить, потому что устроил лучшее шоу в их жизни и сделал предложение их дочери, преклонив колено, с круглым опалом в тонкой золотой оправе прямо там, в их столовой. Кольцо было достаточно простым, чтобы заставить мать Пенелопы разочарованно фыркнуть, чем вызвала гнев ее дочери.

Это была не романтическая обстановка среди фруктового сада, к которому примыкал дом Каллиморов в Коннектикуте, как изначально планировал Дуги, но это определенно заткнуло рот и ее родителям, и их обществу. Объявление об их помолвке попало в "Бостон Глоуб", и мы с Шоном решили пошутить, вырезав заголовок, прикрепив его к его холодильнику и смеясь над этим каждое утро, собираясь на кухне.

По общему признанию, я позволила себе впасть с ним в некое семейное блаженство, которое временами затуманивало мой рассудок. Я испытала облегчение и разочарование в равной степени, когда он больше не упоминал слово на букву "Л" или о моем переезде к нему после той ночи. Это было то, чего я хотела, так что у меня не было права разочаровываться. Той ночью он сказал, что больше не будет