О чем смеется Персефона - Йана Бориз

пышные черные кудри прибраны жемчугом. А где же собор? Мы в древней мечети. Изменились свод и росписи, но я узнаю колонны и пресвитерий. Проходим мимо искусной дароносицы. Где же она? Разве сегодня Пасха, чтобы выносить ее из главного собора? Молодая женщина куда-то пропала, на ее месте босоногая девчонка, она лукаво мне подмигивает и ныряет в толпу. Бегу за ней, не поспеваю».

Эта история уже надоела. Влада отодвинула печатную машинку и отправилась на разведку в сторону кухни. Мать с Лидией Павловной тут же прекратили шептаться, но ее больше интересовало яблоко, чем их пустые сплетни. С некоторых пор у нее образовались проблемы с весом, поэтому нажористые блюда оставались невостребованными. Правда, Игнат писал, что молочная, налитая красота ему больше по душе, но это не совсем так: он ее любую будет любить, как отец свою милую Милу. Полнота у нее в Степана Гавриловича – неаристократичная широкая конституция. Дочка – папина булочка, ватрушечка, щечки-оладушки, попа-сдоба. Надо решительно это побороть, не толстеть больше ни на травинку, а еще лучше сбросить пятерочку килограммчиков. Вот Ким молодец, Осинская порода – высокий и поджарый, и это логично объясняло тот факт, что мать больше любила сына.

Влада не ревновала, наоборот, она предпочла бы вовсе оставаться незамеченной. В ее миропонимании Тамила Ипполитовна совершила страшное преступление – наложила вето на чужую любовь. От него за версту несло инквизиторским коварством. Отец – прокопченный солдат, ему все равно, а мать – тиран. И переживала вроде бы, что дочь в холостячках до сих пор, и Пашку этого подсовывала, как шоколадную конфету, расписывала, какой он вкусный и хрустящий. Но это еще не все: вдобавок она взяла в оборот Лидию Павловну – зависимое создание, у кого ни мужа-генерала, ни старшего сына. Такого простить нельзя! И зачем же теперь лезет в душу, пробует дружить, как в мультиках, хихикать и обниматься? Едва она додумала обидную мысль, как мать и в самом деле полезла с вопросиками:

– Владуня, ты зачем притащила в комнату этот ужасный рюкзак? Где ты вообще его добыла? В поход собрались, да?

– Да.

– Это хорошо, надо развлекаться… пока молодые… Но зачем тебе старое пальтецо? Мы же договорились купить новое к сезону. А это прохудилось. Или ты намерена его чинить?

– Хо-чу и та-щу. Хо-чу и чи-ню. – Влада отвечала, как механическая кукла. – Хо-чу и вы-ки-ну. Хо-чу и по-да-рю.

– Лад-но, – в тон ей выговорила Мила. – Но са-пож-ки ста-рые я са-ма вы-ки-ну. И прямо сейчас.

– Нет. Это мои вещи.

– Твои… Да… Но это не повод захламять мой дом. – Она непредметно обвела рукой пространство, как будто имела в виду флоксы за окном.

Влада сменила тон и мигом превратилась из дорогой куклы в базарную торговку.

– Ага! Твой! Не наш!

– Не придирайся к словам! – Тамила Ипполитовна поджала губы и вышла из комнаты.

Владлена продолжала переводить, не обращая внимания на маленькую ссору: «По лабиринтам узких улочек бредет старуха в ветхом рубище, а под рваниной – расшитый самоцветами корсет. Она подходит к собору, я пробираюсь следом. Главный вход – Ворота прощения. Всякий кающийся, пройдя под Портико-дель-Пердан, получает прощение грехов. Очевидно, поэтому они почти всегда закрыты»… Вот и еще кусок текста сложился.

Их перебранки с матерью скоро закончатся последним, поистине вулканическим скандалом. За легковесными листками отрывного календаря уже выглядывал кусок яркой афиши, что объявит про них с Игнатом всем-всем-всем.

В тот день ей удалось игнорировать ужин и улечься спать голодной. Родители, досидев до полуночи в приветливой прохладе сада, дослушав до середины стрекотливый концерт, отправились в опочивальню. Лидия уже убрала на кухне и улеглась в своем углу. Пустой желудок закостенел и больно щемил, потом начал недовольно ворочаться. Влада поняла, что не уснуть, встала с постели и обреченно поплелась на кухню. Пока шла по длинному коридору, встретила чужого нахала – рыжего кота. Вот она, деревенская прелесть!

Ночь опустилась густым ароматным вином. По летнему времени окна оставались открытыми настежь, смородиновые запахи подползали к самой подушке, ложились рядышком, чтобы нашептать в сон что-нибудь терпкое, нездешнее. Над рекой заливался соловей, бередил прошлые страхи. Луна попробовала заглянуть – проверить, как изволило почивать генеральское семейство, – но ее своевременно схватил в объятия соседский клен, затискал могучими ветвями, зацеловал так, что пришлось бледной ночной стражнице убежать к себе в заоблачную норку. Вдалеке что-то ухало, скрадывая осторожные шаги, пока дисциплинированный петух не объявил, что в ворота дальних холмов уже постучалось новое утро.

Весь следующий день Влада усердно переводила и чем больше узнавала об истории испанских влюбленных, тем сильнее убеждалась, что роман никогда не опубликуют. Зачем ей подсунули именно этот? Просто для галочки в зачетной книжке? Она для издательства еще не переводчик, просто студентка без перспектив, которой легко шлепнуть отказной текст и заставить наживать горб. Все против них с Игнатом, даже эта дурацкая книга! Со злости она набилась кашей и уселась за машинку, но успела сложить только три сомнительных предложения, как за спиной каркнула дверь и в комнате запахло маминой «Красной Москвой».

– Принесла тебе печенье. Лидия Павловна только вытащила из духовки. – У Тамилы Ипполитовны явно наличествовало прекрасное настроение.

– Мам, я же худею. Унеси поскорее назад.

– Ладно тебе худеть. Попробуй, какая вкуснотища… С корицей. – Она протянула тарелку, вместо того чтобы просто поставить на стол, но Влада в этот самый миг поднялась с табурета размять спину и опрокинула печенье на пол. Мать обиженно смотрела то на пустую посудину в своей руке, то на сердитое лицо дочери. – Я решительно не знаю, отчего ты такая злая. – Она наклонилась и принялась подбирать с пола осколки песочного теста.

– А ты?

– Что я? Я хочу как лучше.

– Врешь! Ты просто хочешь, чтобы по-твоему.

– Влада! Я же попросила сменить лексикон! – Мать никогда не рыла вглубь, к сущности, только в стороны. В этот раз она тоже поленилась выяснять, что именно должно сложиться по-ее, а не по-Владиному, и отправилась копаться в словах.

– Я тоже попросила не лезть в мою жизнь. Но тебе все равно на мои просьбы.

– Так по-русски не говорят. Правильно будет «но тебе мои просьбы безразличны». – Тамила Ипполитовна ухмыльнулась.

– Не надоело меня учить?

– Честно говоря, надоело. Вышла бы ты замуж, так я бы хоть обузу сплавила. Пусть дальше жизнь учит.

– И что? Выйду замуж и ты от меня отстанешь?

– За кого выйдешь-то? Никто ж не зовет. Один Павел Иванович, но ты от него нос воротишь.

– Та-ак… – Влада понизила голос до шипения. Растерзанное печенье осталось под столом, никто про него не вспоминал. – Так, я поняла. Ты не знаешь, как от меня избавиться. Надо тебе помогать, мать моя родная! – Она уперла руки в боки и принялась оглядывать комнату, будто собиралась немедленно съехать и прихватить с собой шкаф, вешалку или торшер, да не знала, что из этого выбрать.

– Золотце мое, ты себе помоги. Ну что я не так сказала? Принесла печенье, хотела побаловать, а ты на меня окрысилась.

– Принесла печенье, а потом сказала, что не знаешь, как меня сбыть замуж.

– Не сбыть, а выдать. Я решительно волнуюсь за твое будущее.

– Тогда я тебя успокою: скоро сбудешь меня. Я так выйду замуж, что Олеська покажется праздником.

– К-как? Зачем ты?

Мила выскочила в прихожую, вскоре раздался ее бубнеж в отцовом кабинете и в конце вполне ожидаемое:

– Владлена, пройди к отцу, он хочет с тобой поговорить.

Дочь воинственным шагом промаршировала по коридору и без стука вошла к Степану Гавриловичу.

– Пусть мать выйдет, – приказала Влада.

– Решительно нет. – Тамила Ипполитовна непременно желала присутствовать, иначе неизвестно, куда заведут эти переговоры.

– Мила, оставь нас, пожалуйста, – мягко попросил генерал, но его тон не предполагал непослушания.

Кабинет, из которого дверь открывалась сразу в опочивальню, походил не на ставку военного, а на уголок ученого: обитый зеленым дерматином диван, книжные стеллажи от пола до потолка, которые только обзаводились постояльцами, глобус, переживший три переезда и даже один пожар, что по статусу приравнивалось к кругосветному путешествию, волчья шкура на хозяйском кресле, стол с обточенными углами, толстый ковер на полу. В этой комнате собралось много мягкого и напрочь отсутствовало твердое, угловатое, железное. Окно выходило на палисадник, из него вкусно пахло довольными жизнью травами.