О чем смеется Персефона - Йана Бориз

что-то неполитическое, публицистские штампы уже прочно прилипли к пальцам, а другие слова подбирались с трудом. В художественном переводе важна не только точность, но и настроение, напевность, мелодика. Если оригинал стреляет язвительными фразами, то и переводчик должен брать такие же; если книга журчит нежным ручейком, без фрикативных, надо оплавить и русский текст, чтобы не кусался.

«Ее глаза походили на ньюфаундленда, не черные, а черно-добрые». Она перевела следующее предложение и задумалась, бывают ли глаза черно-добрыми. Жгучими – да, черной пропастью – да, но так пишут про энергичные, злые. А если они черные, но добрые, тогда как? Теплый бархат ночи? Избито. Черный жемчуг? Пожалуй, да. Жемчуг круглый, матовый и не лупит своим блеском. Но автор ничего не писал про жемчуг, только про ньюфаундленда.

У матери удивительно красивые глаза: синие, если угодно – васильковые. Сочиняя роман, про них написали бы «сапфировые», хоть это и неправда. Или «цвета тихого осеннего озера». При испуге или в печали они быстро выцветают, становятся линялыми облаками или пустой молочной бутылкой. У бабушки глаза цвета жидкого кофе, но это в старости. Раньше, наверное, были янтарно-карими. Значит, Владка позаимствовала свои у нее и они тоже с годами сварятся. У Игната глаза тоже синие, но без лиловости, а с оттенком морской волны, с прозеленью. Так намного красивее. По малолетству она заглядывала в них, пробовала нарисовать, но ничего не выходило, не отыскивалось таких красок в школьном акварельном наборе, или она просто не умела их грамотно смешивать.

В романах все внимание уделяли влюбленностям и ухаживательным стадиям, да-нет, отказам-истерикам, рыданиям-стенаниям. Это называлось эмоциональными качелями. У самой Влады такого в анамнезе не находилось. Она любила Игната сколько себя помнила и никого другого никогда всерьез не рассматривала. И он. Такая вот некнижная история, не о чем писать. Они объяснились, кажется, в шестом классе. То есть это она училась в шестом, а он, конечно, уже в седьмом, почти взрослый. Она призналась первой и зажмурилась, ожидая отповеди, но он только молча кивнул и сказал, что ближе нее у него никого на свете нет. Это стало просто их детской тайной, которой в других сердцах – поразвязнее – удалось бы благополучно умереть года через полтора-два. Но Влада с Игнатом оказались на удивление скучными – не разлюбили.

После восьмого – его восьмого – класса у них состоялся рискованный разговор о будущем. Игнат получил от своей матери, кроткой мастеровитой Лидии Павловны, главный родительский завет: никогда не рассматривать в качестве самки единственную дочку полковника Чумкова, бесконечного благодетеля, кормильца и радетеля о сирых. Ни при каких обстоятельствах. Он немедленно об этом доложил самой Владке и вопросительно уставился – мол, что скажешь. Ну что она могла сказать? Она всегда отличалась независимостью, это у них с Кимом от отца. Хотя, может, и от матери. Та ведь в свое время сбежала с возлюбленным и наплевала на бабушку с подножки уходящего состава.

В Чернигове они продолжали тайком шушукаться и хихикать; когда перебрались в Москву, стало проще, потому что им щедро предоставила для встреч все свои улицы и скверы, набережные и площади самая большая и самая красивая из столиц.

Уходя на фронт, Игнат на прощание сказал ей:

– Если вдруг встретишь кого, на меня не оглядывайся. Через родительское проклятие переступать – это не самое лучшее и не самое правильное. Тем более все равно все будут думать, что…

– А ты? – перебила Влада. Ее голос не дрогнул, в нем не слышалось обиды или разочарования. – Ты тоже будешь искать себе кого-то другого?

– Я? – Он искренне удивился. – А мне зачем?

– К-как? А мне зачем?

– Я жениться не собираюсь. Мне не надо. – Он говорил серьезно, без запальчивости, никуда не спеша и не красуясь, как будто отвечал экзамен у доски.

– Вообще никогда?

Он печально покачал головой, и она догадалась, что ее возлюбленный – лучший на свете, самый близкий человек – попросту уходил умирать.

– Нет! – завопила она так, что галки слетели с веток в Сокольниках. – Я! Тебя! Люблю! Мне никого не надо! Хочешь, убежим сейчас вместе? Хочешь, я пойду и все выложу своей матери? И твоей? И отцу напишу, пусть меня хоть расстреляют! У меня одна жизнь и одна любовь. Я ее ни за что не отдам, слышишь, не отдам! – Она бросилась ему на шею, повисла тяжелой, но любимой гирькой.

– Я тоже тебя люблю, – шептал он, целуя ее запястья, лоб, волосы.

Она встала на ноги, и тогда получилось сблизиться губами. Поцелуй длился вечность. Каждый раз, когда им не хватало воздуха и губы расклеивались, Влада внимательно смотрела в его морские глаза, искала в них буек зрачка, проверяла, прочно ли он держится на воде. И не удовлетворялась. Нет, Игнат просто хотел уйти, потому что впереди у них нет совместного будущего. Она снова прижималась к его рту, сильнее стискивала плечи, требовала новых клятв, а сама в ответ твердила одно «нет».

Тот осенний день ожидаемо закончился в крохотной, до больничной стерильности чистой общежитской комнатке. Влада сама его привела, не боясь ни Лидии Павловны, ни Тамилы Ипполитовны, ни даже возможной беременности. Она спешила, будучи уверена, что эта сладкая пилюля – именно то, что ему требовалось для выживания. Ну в самом деле, не посмеет же он погибнуть, оставив в тылу поруганную девушку? Как всякий порядочный человек, Игнат отныне просто обязан целехоньким вернуться с фронта и жениться на ней. Одежда валялась на полу обиженным комом, ее волосы пахли ванилью, а его – прелой листвой, день потихоньку угасал, умывался перед сном легким золотым дождиком. Игнат в сотый раз прошептал:

– Может, не надо?

Но он солгал и ей и себе, потому что от вопросов или ответов уже ничего не зависело. Могучая природа сама знала, чему суждено случиться, и это стало поворотным пунктом в их некнижном романе.

– Теперь мы скреплены кровью, – пошутила Влада, когда все закончилось. – Твоя мама узнает.

– Пусть. Я же ничего не намерен скрывать. – Он понюхал за ушком, где запах сильнее всего, потом не удержался и принялся снова целовать шею, плечи. – Ты не будешь жалеть?

– Я? Да с чего бы? Просто теперь ты обязан на мне жениться! И не смей перечить! – Она рассмеялась, взяла обеими руками его лицо, приблизила к своему, чтобы скрепить заклятье поцелуем.

Все сработало: Игнат прошел всю войну, только единожды полежав в госпитале. Они переписывались через Светку – бесшабашную Владкину подругу, которая сходила с ума по тайнам, интригам, роковым приключениям и вообще всему запрещенному. Скорее всего, она читала их признания, но влюбленные на это плевать хотели. Процедура пересылки занимала долгие недели: сначала Влада писала Светке, вкладывая внутрь листок для Игната, та отправляла треугольник на фронт от своего имени, потом получала ответ, распечатывала и пересылала в Алма-Ату вместе со своим собственным. Нехитрую авантюру никто не раскусил: воспитание не позволяло Тамиле Ипполитовне не то что совать нос в чужие письма, а даже смотреть в их сторону.

Летом сорок пятого вернулся Ким, попинал футбольный мяч, пожонглировал зелеными яблоками, дочитал наконец начатую еще в школе «Анну Каренину» и поступил в Монинскую военно-воздушную академию. С солдатской книжкой и отцовскими связями задачка оказалась несложной. Главная удача – куда-то пропала его ведьма Олеся, брат снова свободен и по-прежнему влюблен в Ярославу.

Осенью Светка принесла очередное письмо от Игната, где сообщалось, что ему предписано ехать в Ригу, и это вовсе неплохо. Если она хочет (опять эта проклятая оговорка; сказано же сто раз, что куда он, туда и она!), то они смогут расписаться, а потом она переведется в Рижский институт на правах законной супруги. У них будет собственное жилье, муж станет получать зарплату, жена – переводить книжки про любовь и воспитывать детей. План показался отличным, правда его воплощение требовало некоторого времени. И вот летом сорок шестого все вроде бы утряслось: и жилье, и документы, и служба. В августе она помчится в Прибалтику все с той же верной Светкой, а обратно уже не вернется.

Отец с матерью окончательно осели в Троицке. Теперь все хорошо, и они все точно станут счастливыми, а пока следует блестяще закончить практику и допереводить этот сиропный роман.

«Передо мной шествует изысканная красавица, тяжелый бархат струится по полу,