Опасная красота - Джессинжер (Гайсингер) Джей Ти

— Тельма. Хватит кричать. У меня голова болит.

Это заставляет ее замолчать, но она начинает метаться вокруг меня, как испуганный мотылек, размахивая руками и суетясь.

— Что тебе принести? Что тебе нужно? Тебе неудобно? Хочешь воды? Еды? Обезболивающее?

Я хватаю Эву за запястье и притягиваю ближе к себе.

— У тебя гипервентиляция, — шепчу я, улыбаясь ей снизу вверх; мой мозг затуманен наркозом и облегчением. — Дыши глубже.

Она делает несколько глубоких вдохов, затем замирает, раздумывая.

— Не помогает.

— Иди сюда тогда. — Я протягиваю руки.

— Милый, у тебя сломаны ребра.

Милый. Официально это мое новое любимое слово.

— Не зли Супермена. Он склонен впадать в истерику, когда не получает своего.

Эва смотрит на меня такими нежным и теплым взглядом.

— Хорошо, — шепчет она. — Но скажи, если будет больно.

Она садится на край матраса рядом с моим бедром, прикусывает губу и сосредоточенно хмурит брови, а затем очень осторожно наклоняется надо мной, нависая всего в сантиметре, и покрывает мое лицо нежными поцелуями.

— Ты меня опекаешь, — ворчу я.

— Я защищаю тебя от того, чтобы тебя не раздавило моим запредельным весом, Дадли. — Она целует меня в перерывах между словами, ее губы невероятно мягкие.

— Прости, но ты уже забыла, какой я крутой парень?

Эва подавляет смешок.

— Виновата, мистер Крутой Парень. Пожалуйста, прости меня.

— Ложись рядом, если не хочешь сверху. Мне нужно тебя чувствовать. — Я тяну ее за запястье, злясь, что у меня нет сил подняться и повалить ее на кровать.

— Почему у меня такое чувство, что ты ужасный пациент?

Голос у нее строгий, но глаза улыбаются, и она уже осторожно забирается на кровать. Затем также осторожно устраивается рядом со мной и со вздохом прижимается ко мне.

— Я не знаю, куда деть руки.

— Я дам тебе жирную подсказку.

— Невероятно. Шестьдесят секунд в сознании, а ты уже возбужден и хвастаешься своими достоинствами.

— Не притворяйся, что тебе это не нравится, Тельма. — Я поворачиваю голову и вдыхаю сладкий аромат ее кожи.

— Мне это не просто нравится, — шепчет она. — Я это обожаю. О, Наз, я так рада, что ты… — Она сглатывает, и этот звук громче, чем прерывистый писк аппарата, который гудит где-то над моей головой. — Если бы ты не выжил, я бы…

— Стала еще толще. Я знаю. Эта мысль пугает.

Я пытаюсь разрядить обстановку, потому что, хоть я и чувствую, что Эва явно рада, что я жив и здоров, в ее словах есть что-то мрачное. От воспоминаний о ее лице во сне у меня по спине бегут мурашки.

— Коннор и Табби пошли перекусить, — говорит она. — Они были здесь все то время, пока ты был без сознания.

— И как долго это длилось?

— Восемнадцать часов. Ну, не считая того момента, когда ты очнулся и обозвал врача придурком, когда он отключил тебя от аппарата ИВЛ. Тогда мы поняли, что с тобой все будет в порядке.

Я этого не помню, но мне все равно. Эва уже восемнадцать часов без моей защиты. В груди все сжимается от боли. Я знаю, что Коннор справится, но это моя женщина. Я за нее в ответе. Мне стыдно, что меня не было рядом, когда я был ей нужен больше всего.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, впервые чувствуя панику. Я приподнимаю голову и осматриваю ее фигуру на предмет каких-либо повреждений, но она успокаивает меня.

— Если не считать нескольких царапин и синяков, я в полном порядке. — Ее голос смягчается. — Если бы твое огромное тело не оказалось прямо между мной и бомбой, мне было бы гораздо хуже.

Напрашиваясь на похвалу, я говорю: — Вероятно, дело в бронированном грузовике.

— Дело в тебе. Если бы я сидела с той стороны машины, я могла бы быть мертва. Ты всегда защищаешь меня, даже случайно.

Ее слова наполняют меня радостью, они теплые и чудесные, как солнечный свет. Эва была права: мужчины — простые создания.

Мы некоторое время молчим, пока она не говорит: — Коннор думает, что его люди следили за нами все время, пока мы были в «Метрикс».

Хотя она не назвала его имени, меня душит внезапная вспышка гнева при упоминании о Димитрии. Мне нужно выяснить, как долго я пробуду в больнице, потому что у нас с ним есть незаконченное дело.

— Я же говорил же тебе не вспоминать его, когда мы в постели, милая, — грубо произношу я.

Эва медленно выдыхает.

— Снаружи полиция. И еще люди из «Метрикс». Коннор наводнил всю больницу охраной.

Что-то в ее тоне подсказывает мне: она знает так же хорошо, как и я, что никакая охрана не помешает такому человеку, как Димитрий, просочиться сквозь щель в канализации. Тараканы не только печально известны тем, что их трудно убить, но и своей исключительной хитростью.

— Оставь это нам с Коннором.

В палату врывается дородная медсестра средних лет. На ней бледно-розовая униформа с изображениями кроликов, а лицо обрамляет копна рыжих кудрей, выбившихся из пучка. Она бросает взгляд на меня и Эву на кровати и хмурится.

— Нет, нет, нет. А ну-ка кыш с кровати, спускайтесь вниз. — Она машет руками, словно отгоняет белок от кормушки. — Это вам не гостиничный номер, ребята!

Медсестра властная, но милая. И по-матерински заботливая. Она мне начинает нравиться, даже несмотря на то, что она разлучает меня с Эвой, которая уже свешивает ноги с края матраса и встает. Я замечаю, что на ней другая одежда — не та, в которой мы были в церкви. Должно быть, Табби что-то ей привезла.

Я пытаюсь убедить себя, что это не дурное предзнаменование — то, что на ней белое платье, как в моем сне.

Затем в палату заходят Коннор и Табби вместе с врачом, по виду которого сразу становится понятно, что он считает себя самым умным. Он начинает рассказывать об ИВЛ, отличных показателях и силе моих легких, на что я не обращаю ни малейшего внимания, потому что единственное, на чем я могу сосредоточиться, — это Эва.

У нее какое-то странное выражение лица, сосредоточенное и напряженное, как будто она пытается запечатлеть этот момент в памяти. Меня это пугает.

— Копы хотят с тобой поговорить, брат, — произносит Коннор, и доктор тут же замолкает. — Я сказал им дать тебе время до завтра. — Он бросает взгляд на Эву и улыбается.

— Когда меня отсюда выпишут? — спрашиваю я доктора Важную Персону.

— Если не возникнет ничего непредвиденного, возможно, уже через два-три дня.

— Пусть будет через один день, — отрезаю я. Несмотря на то, что я чувствую себя ужасно