Безмолвные клятвы - Аймэ Уильямс

Этот малыш никогда не узнает этого страха. Никогда не усомнится в собственной ценности или месте в нашей семье. Я позабочусь о том, чтобы он рос в окружении искусства, любви и возможностей — как его мать. Он унаследует моё имя, мою защиту, но не мои грехи. Не отцовское наследие боли.

— О чём ты думаешь? — тихо спросила она, пальцами очерчивая шрам на моей груди. — Ты где-то витаешь.

— Просто думаю о безопасности. — Я поцеловал её в волосы. — И о том, как много изменилось с рождения Бьянки.

— Расскажи мне. — Её просьба была мягкой, полной понимания. — Каково это было стать отцом тогда?

Воспоминания нахлынули — и не все они были мрачными.

— Я был в ужасе, — признался я. — Не потому, что девочка не была мне родной, а потому что внезапно появилось крошечное совершенное существо, которое полностью от меня зависело. От того, кто умел лишь разрушать.

— Но вместо этого ты научился защищать.

— Она научила меня. — Голос огрубел от эмоций. — В ту первую ночь в больнице, когда она обхватила мой палец всей своей ладошкой... Я понял, что сожгу этот мир дотла, лишь бы уберечь её.

Белла на мгновение затихла, осмысливая услышанное. Затем:

— Ты хочешь, чтобы это был мальчик? — В вопросе прозвучала нотка неуверенности, от которой защемило сердце. — Чтобы продолжить род ДеЛука?

— Нет. — Твёрдость ответа удивила нас обоих. Правда заключалась в том, что мысль о сыне пугала меня так, как я не мог выразить словами. Увижу ли я черты Джузеппе в его лице? Узнаю ли в себе голос отца, пытаясь отчитать ребёнка? — То есть, я буду любить этого малыша в любом случае, но... — Я обхватил ладонями её лицо, желая, чтобы она поняла. — Я бы хотел ещё одну дочь. С твоими глазами и рьяным сердцем.

Её смех прозвучал сквозь слёзы.

— Великий Маттео ДеЛука, поставленный на колени дочерьми?

— С удовольствием. — Я нежно поцеловал её, ощущая вкус соли от слёз, которые она пыталась скрыть. Две дочери, которых можно любить, защищать, наблюдать, как они превращаются в сильных женщин, знающих себе цену, — это было именно то, в чём я нуждался, сам того не ведая. Всё то, в чём ошибался Джузеппе. — Хотя, если всё же будет мальчик... — Я заколебался, внезапно занервничав. — Я бы хотел назвать его Джованни. Твой отец был лучшим из людей, которых я знал. — Голос дрогнул, когда всплыли воспоминания о лучшем друге. Обо всех тех моментах, когда он показывал мне, каким должен быть настоящий отец, как безусловно любил дочь, поддерживал её мечты, выбирал краски вместо оружия. Всё то, чем не был Джузеппе. — Ему бы очень понравилось быть дедушкой.

— Он бы избаловал их до невозможности, — прошептала она и я почувствовал её слёзы на своей груди. — Водил бы по художественным музеям, учил стрелять...

— Точно так же, как делал это с тобой. — Я прижал её крепче, пока она плакала, понимая эту смесь радости и горя. Мысли унеслись к Джованни, к тому, как бы он воспринял сегодняшнюю новость. Он был бы вне себя от счастья, вероятно, уже планируя, как переделать мою комнату охраны в художественную студию для внука.

— Он знал, знаешь ли. — Я поймал себя на этих словах, погружённый в воспоминания о лучшем друге. — Что, возможно, появится ребёнок.

Она замерла в моих объятиях.

— Что ты имеешь в виду?

— В тот последний вечер, когда мы курили сигары, прежде чем всё пошло прахом... он говорил о внуках. — Воспоминание было всё ещё свежим, всё ещё болезненным. — Сказал, что надеется: когда придёт время, наши семьи объединит любовь, а не договорённость. Что любое твоё дитя станет... — Голос сорвался. — Станет чем-то светлым в этом тёмном мире.

— Ты никогда мне этого не рассказывал, — прошептала она, цепляясь за меня.

— Я ещё так многого тебе не рассказал. Столько всего, чем хочу поделиться...

Стук прервал то, в чём я мог бы ещё признаться.

— Папа? — Голос Бьянки донёсся из-за двери, напряжение было очевидным даже сквозь преграду. — Вы нужны Антонио. Оба.

Мы оделись быстро: годы полуночных тревог отточили этот процесс до автоматизма. Я следил взглядом за Беллой, пока она натягивала один из моих свитеров поверх шёлковой ночной сорочки. Вид её, тонущей в моей одежде, с волосами, рассыпавшимися по плечам, отозвался болью в груди. Даже в таком виде — или, может быть, особенно в таком — она была самым прекрасным созданием, которое я когда-либо видел.

Мы нашли Бьянку и Антонио в комнате охраны, освещённой лишь синим свечением множества мониторов. Технологическое сердце нашей системы гудело с тихой эффективностью — десятки экранов показывали каждый уголок нашей территории. Многоквартирный дом Елены занимал весь основной дисплей.

— Что случилось? — потребовала ответа Белла, мгновенно насторожившись. Её ладонь нашла мою в полумраке.

— Энтони Калабрезе нанёс ей визит, — доложил Антонио, его обветренное лицо освещалось экранами. Галстук был ослаблен, рукава закатаны — признаки того, что он следил здесь часами. — Принёс цветы, извинился за действия дяди. Пригласил её на ужин.

— И? — Я внимательно изучал запись, замечая, как язык тела Елены меняется от враждебного к заинтересованному. Годы изучения людей помогают мне различать каждый признак, каждое микровыражение.

— Она сказала «да», — в голосе Бьянки звучала тревога. Сидя на краю стола и сосредоточенно нахмурив брови, она была настолько похожа на меня, что становилось больно. — Папа, мы не можем позволить...

— Мы не можем останавливать её, — мягко вмешалась Белла. — Елена взрослый человек и после того, что сделал Джонни... ей необходимо снова почувствовать контроль над собственной жизнью.

— Но мы можем защитить её, — добавил я, заметив, как обе женщины слегка расслабились. Ладонь бессознательно нашла живот Беллы, нуждаясь в прикосновении к нашему ребёнку. К нашему будущему. — Антонио, установи круглосуточное наблюдение за Энтони Калабрезе. Я хочу знать всё: передвижения, контакты, настоящее положение в семье.

— Уже в процессе, Босс, — Антонио вывел на экраны данные о недавней активности объекта. — Похоже, он искренне не согласен с методами «старой школы» деда. Продвигает легальные бизнес-проекты, модернизацию.

— Он может выдавать себя за кого угодно. — Я притянул Беллу ближе, вспоминая Софию. То, как она играла с нами всеми. Тяжесть того обмана всё ещё преследовала меня, вынуждая бояться повторения истории.

Бьянка заметила защитный жест — проницательная, как всегда. Глаза сузились, переводя взгляд с меня на жену, прежде чем остановиться на руке, покоящейся на