Минни - Екатерина Соловьёва

Люциус за всю жизнь видел много страшных вещей: смерть Чарити Бербидж, битву в Хогвартсе, убийство магглов и много чего ещё, но вид собственного мёртвого ребёнка ужаснул его. Это было больно: будто стальная игла вошла в сердце.

Он положил младенца на столик рядом с кроватью и встал рядом на колени. В голову не приходило ни одного заклинания. Люциус осторожно растирал крошечное тельце, не чувствуя, как жгучие слёзы капают на посиневшую полупрозрачную кожу.

— Живи! Живи! Ты же Малфой!

Пальцы массировали ручки и ножки, а в груди нарастал какой-то ядовитый ком, который грозил вот-вот лопнуть.

— Живи, маленькая! Не умирай! Я ведь ещё не прочитал тебе сказки на ночь! Я не купил тебе самую красивую куклу! Живи!

И когда раздался сначала писк, а потом обиженный крик, Люциус не поверил своим ушам. Малышка покраснела от плача и принялась сучить ручками, требуя законную пищу, но отец не сразу отдал её плачущей Гермионе, боясь, что дочка снова перестанет дышать.

Ком в груди, наконец, лопнул, и Люциус отёр мокрое лицо ладонью, прислонившись к стене: только что на его глазах случилось чудо. Он не знал, что именно оживило его маленькую девочку, массаж или слёзы, а, может, магия его слов, но её возмущённый крик был самым лучшим звуком, который Малфой когда-либо слышал.

Глава 20

Февральским вечером Гермиона вышла из камина в свою спальню и громко чихнула. И тут же зажала рот ладонью: не хватало ещё разбудить малышей. Держась от усталости за стены, она сбросила на кресло тёплую мантию и прокралась на цыпочках в комнату близнецов.

Здесь всё было тихо. Ангелочки Ричард и Вивиан мирно спали в кроватках, и Гермиона почувствовала, что улыбается, глядя на них, а на душе теплеет. Всё-таки они замечательные!

Она огляделась. К шести вечера уже смеркалось, и золотые звёзды от волшебного ночника медленно плыли по потолку молочного оттенка.

Измотанная Юна дремала, прислонившись к белому комоду с одеждой и приоткрыв рот. Гермиона прекрасно понимала домовуху: вдвоём близнецы задавали такого жару, что мало не казалось никому. И самое ужасное, что всё у них случалось одновременно: болели ли животы, лезли ли зубы или просто они хотели есть. Милые пупсы голосили так, что уши закладывало, а портреты в коридорах, отвыкшие от младенческого плача, недовольно ворчали. Ей-богу, если бы не Юна со своевременной помощью, можно было и свихнуться.

Гермиона вздохнула с облегчением и отправилась в душ, по дороге чуть не уронив стопку выглаженных пелёнок.

Только после Рождества она смогла немного передохнуть. Хлопоты о детях выматывали так, что они после очередной кормёжки частенько засыпали в кресле все втроём: Ричард, Вивиан и она сама.

Люциус помогал с удовольствием: гулял с малышами в парке по выходным, купал, наколдовывая в ванночках разноцветные пузыри — они щекотали ребячьи бока, и близнецы довольно хихикали.

А иногда кормил, если находил время. Гермиона всё никак не могла забыть, как Ричард плюнул морковным пюре в отца (сын почему-то терпеть не мог всё полезное), и она тогда даже зажмурилась, гадая, насколько сильно рассердится Люциус. Но он только стёр со щеки оранжевую кляксу, зачерпнул побольше пюре и щедро намазал сыну на личико. И Ричард вдруг довольно засмеялся во весь рот.

— Хулиганы! — с сердцем прокомментировала Гермиона.

— Думаю, моей няне всегда хотелось сделать то же самое, судя по рассказам матери, — невозмутимо ответил Люциус. — Жаль, меня кормил не отец…

Похоже, он едва сдерживал смех, даже губу закусил.

И строго добавил, уже обращаясь к сыну:

— Но ты, Рик, больше так не делай! Приличные люди себя так не ведут. Одно дело — игра, другое — полезный ужин.

И Ричард удивлённо заморгал, услышав, как сменились интонации отца.

Люциус оказался хорошим папой, вопреки всем ожиданиям и опыту общения с Драко.

Гермиона была безмерно благодарна ему за спасение дочери, именно Люциус предложил дать малышам такие имена.

— Вивиан — значит живая, — пояснил Малфой. — Здесь даже уточнять не надо. А мальчика назовём Ричардом.

— Почему именно Ричардом? — удивилась Гермиона. — Почему не Джоуи? Не Феликсом?

Люциус, едва касаясь, провёл по голове сына, облачённой в чепчик.

— Потому что Ричард — это смелость и сила. Они ему очень понадобятся в жизни. Знаешь, мне бы хотелось, чтобы, когда мальчик слышал своё имя, вспоминал бы о том, что он храбрый и могучий волшебник. Не трусил и не боялся трудностей.

Гермиона прижалась к нему и обняла, поглядывая на детей, сыто дремлющих в кроватках.

— Мне нравится.

Люциус души не чаял в малышке Вивиан. Конечно, Ричарда он любил тоже, но Гермиона знала: его слабость — единственная дочка. Он с удовольствием нянчился с ней, баюкал и при этом пел какие-то волшебные песни на бретонском. А Ви часто засыпала именно у него на руках, и Гермиона подозревала, что малышка млеет и успокаивается именно от запаха отца: смесь одеколона, табака и шампуня с шиповником.

Но в последние пару недель Люциус стал заходить в Восточное крыло редко: либо в выходные, либо на полчаса, не больше. Гермиона знала, что сейчас, в феврале, Министерство проводит финансовые проверки по уплате налогов на Косой Аллее, и Люциус как раз возглавляет комиссию. Он пробовал назначить себе заместителя, но пока что ни одна кандидатура не выдерживала его критики: Бен Хайсворт закладывал за воротник, а Иен О'Доннел был нечист на руку. Поэтому Малфой теперь всё время пропадал на работе, а вернувшись, падал от усталости.

Гермиона всё это прекрасно понимала и поначалу даже пыталась помочь разобрать гору отчётов в его кабинете. Но и она не успевала справиться с этой документальной лавиной.

И чем дальше, тем больше между ними копились какие-то тайны, недомолвки, и это тревожило.

Особенно тот момент, когда после Рождества в мэнор прибыл архивариус Финчли, чтобы записать имена детей в волшебный реестр.

На дубовом бюро в голубой гостиной раскинулась большая кожаная папка, рядом звякнула стеклянная чернильница. Скрюченные пальцы архивариуса дрожали от артрита, выводя на пергаменте красивые каллиграфические буквы. Финчли старался не встречаться взглядом с хозяином поместья, и Гермиона решила, что в этом повинна какая-нибудь служебная стычка.

Седые бакенбарды затряслись, когда старый волшебник спросил:

— Фамилия детей?

Малфой вдруг замер с нечитаемым выражением на лице. И это неприятно удивило Гермиону. Она смотрела на любимого мужчину и не понимала, в чём дело, почему он просто не назовёт свою фамилию.

«Разве он не спас Вивиан? Не он ли называл меня миссис Малфой? Так в чём