Нелюбушка - Даниэль Брэйн

должно хватить денег, непременно должно. Крестьянин – не самое дорогое приобретение, иная лошадь мне будет не по карману, но не крепостной. И я имею право его купить, у меня много земли, пусть заложенной.

– Да что, барыня, кто за меня много даст? – изумился Степка. – Как соколинская барыня покойная государю крестьян продавала с землей, так по тридцать ассигнаций за мужика было. Это я точно знаю, потому как по той цене каждый государев мужик теперь выкупить себя может.

Севастьянов спустил с рук Анну, и она была этому явно не рада. Постояла, подергала его за рукав, и я с изумлением заметила на его безупречно белом манжете пятно синей краски.

– По тридцать пять ассигнаций легко сторговаться, – негромко заметил Иван Иванович. – Крайняя цена – сорок пять, но это мастер должен быть непревзойденный. Дорого здесь содержать крестьян, Любовь Платоновна. Земля не родящая, неурожаи часты. Да вы и сами знаете.

А сколько там ассигнаций?..

– Полторы тысячи, – одними губами подсказал Севастьянов, угадав мои мысли. Я не успела осознать сумму – слишком внезапно. Анне надоело добиваться своего, и она ничтоже сумняшеся начала карабкаться на руки Севастьянова сама.

Я подошла и забрала ее прежде, чем он с улыбкой сдался.

– Я выкуплю тебя, Мартына Лукича и Ефимию, – проговорила я, повернувшись к Степану. – И… – нет, других крестьян Софья вряд ли продаст, но я попробую спасти хотя бы стариков. – Деда Семена. Иван Иванович, вы поможете?

Севастьянов кивнул, даже не размышляя. Степка как стоял, так и бухнулся на колени, я вскрикнула и тут же велела ему встать.

– Иди в обход, Степан, – приказал Севастьянов. – А вы, Любовь Платоновна, умойте дочь. Пока нянька не появилась.

Мне показалось, или он улыбается, по своему обыкновению, в усы?

Анна, хоть и сидела дома в последние дни, успевала набраться впечатлений. Иногда, как сегодня, это были рисунки на стене… Я выбросила из головы мысли, во сколько мне обойдется ремонт, когда Севастьянов опомнится.

– Бабушка приедет, да? И дедушка? – сонно спрашивала Аннушка, пока я умывала ее и готовила ко сну. Против существующих здесь правил, но ничего, сейчас я быстро сварю кашу и покормлю ее в спальне. Мир не перевернется от того, что я наплюю на устои.

От чего мир точно начнет трескаться, и произойдет это уже через полвека, так это от того, что дворянская дочь называет бабушкой и дедушкой крепостных. Впрочем, я не собиралась их оставлять у себя в крепости.

– А чем пахнет? Пирожки будут?

Да, чем пахнет? Я спешно поставила полуодетую Анну на пол и кинулась в кухню. Я запросто могла забыть что-то закрыть – и хорошо, что…

– Иван Иванович?.. – захрипела я, выскочив в предбанничек. Он обернулся, замахал на меня рукой в муке – мол, не морочь голову, – и я вернулась к дочери, пытаясь понять, что опять стряслось с моей жизнью.

Я не успела впасть в отчаяние. Ефимия справится с Анной лучше моего, ну а готовка – я надеюсь, что каждый вечер Севастьянов не будет стряпать. Я этого не переживу, возьму на себя, нельзя и дальше мне быть настолько беспомощной в нынешнем моем быту, полном ручного труда.

Анна заснула еще до того, как по дому поплыл запах пирожков, и до того, как Севастьянов заглянул в комнату, держа в руке тарелку с кашей.

– Вам бы сказать, что Анне ужина не было, – ворчливо заметил он, и я чуть не вспылила – в мое время такие речи называли «пассивной агрессией», но задолго до того, как маркетологи придумали приличные эвфемизмы, люди употребляли иные слова, не годные для продающих услуги психологов статей, но зато отражающие суть куда метче.

Я, перебрав в голове варианты, остановилась на нейтральном: «Козел». Впрочем, не вслух.

– Если бы вы мне сказали, что возьмете на себя приготовление ужина, я, без всяких сомнений, сказала бы. Спасибо. Если Анна проснется… давайте сюда.

Анна не проснулась, и кашу я съела сама. А когда стемнело окончательно и станция погрузилась в ночную тишь, я выбралась на кухню и сточила с десяток пирожков.

На следующий день у меня дошли руки до того, что я должна была сделать давно: я написала письмо Никите Седову, поверенному, с просьбой войти в мое беременное положение и приехать. С письмом я отправила Степку, с разрешения Севастьянова, а самого Севастьянова подрядила к Софье.

– Я не могу, – призналась я, придвигая к нему триста рублей ассигнациями. – Я не могу с ней говорить.

Севастьянов понимающе покивал. Не в обиде на Софью дело, наивный ты идеалист, а в князе. И в моем состоянии. Я не была уверена, что Убей-Муха не попробует причинить мне вред просто потому, что он может.

Можно ли здесь оружие купить?..

Вечером Анна визжала так, что с перепугу сбежались все обитатели станции, которых было уже немало – и железнодорожники, и разная обслуга, и их жены. Я стояла на крыльце и смотрела, как моя дочь виснет на Мартыне, Ефимии и Семене по очереди. Рыдали все: и я, и старики, и Анна, и даже суровые загорелые путевые обходчики, и смена с водонапорной башни прослезились. Лошадь, таскавшая воду, здоровенный битюг, и та, кажется, всхлипывала.

– Станцуй, – предложила лошади я, потому что только дурной юмор мог спасти меня от истерики. – Слонов у нас нет, исполни чужие обязанности.

Лошадь посмотрела на меня с сожалением. Умей я читать лошадиные мысли, то пользоваться этим навыком не стала, меня не обрадовало бы то, что обо мне думает лошадь.

Мартына, Ефимию и Семена надо было где-то разместить, и Севастьянов позвал горбунью. Та, как всегда, зыркая на меня, кивнула и поманила всех за собой, я остановила.

– Погодите, – я прокашлялась. Аннушка висела на Ефимии, и я, конечно, хотела держать няньку при себе, но это был второй вопрос. – Постой, Катерина, я хочу сказать кое-что, после уйдете. Я выкупила вас, но это не значит, что я оставлю вас у себя. Я дам вам вольные. Но, Ефимия, я хотела бы…

– Да что ты, дочка! – за всех ответил Мартын. Семен и Ефимия стояли мрачнее тучи – это я уже видела. Соколинские крестьяне восприняли такую новость без восторга, сейчас происходило то же самое. – Куда нам, старикам, идти, помилуй! Не нужны тебе, так в казенные продай или в удельные!

Семен кивал каждому его слову. Анна, хотя и не понимала ничего, вцепилась в Ефимию – не оторвать. Мне не хочется брать ответственность еще и за них, или во мне говорит мировоззрение человека двадцать первого века, но кто сказал,