Нелюбушка - Даниэль Брэйн

Он развернулся и ушел, без сомнения, оценив и Степку, и деда Семена с моим барахлом. Семен порог дома переступать не рискнул, а вот Степка стащил сапоги, перенес тюки и ходил, рассматривая посуду в буфете и стараясь не наступать на ковры. Явилась горбунья в темном платке, молча освободила комод и сундук и ушла, зыркнув на Степку. Тот угрозу воспринял всерьез, а когда уходил, застыл озадаченно, не успев натянуть сапог, принюхался, вздохнул и пожал плечами.

– Вы, ежели что, зовите, барыня, – степенно сказал Степка, выпрямляясь и держа сапоги на вытянутой руке. – Я кочегаром стану, как поезд пойдет, а в прочее время в бараке и буду.

Я не смогла рассыпаться в благодарностях, горло передавило, и все, на что меня хватило, – вымученная улыбка. Степка повернулся, погрозил кулаком коту и как был босиком вышел на улицу.

Я утерла непрошеную слезу.

– Если я хоть раз еще вот это увижу, – сообщила я коту, но он чхать хотел на мои предупреждения.

Моя жизнь повернулась круто – снова, какой уже раз, но я же добилась чего хотела?

Севастьянов приходил на работу рано, едва начинало светать, и уходил, когда в деревнях гасли окна. Я в первый же день поняла, где ошиблась, где просчиталась, но странное дело: мне не хотелось ни изменить порядок вещей, ни убраться отсюда да хоть в Соколино.

Я забыла, что такое быть матерью ребенка в возрасте Анны с утра до ночи! Вероятно, не знала ничего об этом, у Юльки была няня, да и Анной занимались сперва мать и сестра, потом Ефимия. Теперь все легло на мои плечи.

Подъем, завтрак, который нужно было еще приготовить, игры, потом обед, потом сон, и выяснилось, что Анна совершенно не устает в четырех стенах, и спать днем она не хотела, укладывалась кое-как и засыпала, когда уже пора было просыпаться, вставала с ревом, и затем полдник, прогулка, игры, ужин… Я сама приучила Анну к активным играм, крикам, постоянному движению и друзьям, к долгим прогулкам, а теперь отобрала у нее все, и Аннушка чахла, и узкий вокзальный променад был не похож на раздолье имения княгини Убей-Муха. Гулять было скучно и негде, играть не с кем, а дома я просила Анну сидеть тихо, ведь криками она мешала работать Севастьянову.

Я была готова себя убить. А что будет, когда у меня появится малыш? Господи, Севастьянов был прав, когда отказал мне, а я… Дура я, дура!

Если бы я накричала на Анну хоть раз, я бы себе не простила. И я все еще, из самых последних сил, оставалась той самой прекрасной матерью. И понимала, что день, когда я сорвусь, недалек.

Ни о каких проектах, которые я так рекламировала Севастьянову, не могло быть и речи – и мне казалось, он это понимал. Я крутилась как белка в колесе, ведя хозяйство, и никакой бизнес, никакая работа экономки-белоручки не могли сравниться с тем, во что превратилось мое бытие: в день сурка. Никакого просвета, ни единой надежды на перемены, и никакого вознаграждения за труды. Уснувшая вечером без истерики и уговоров дочь – вот и награда.

Катерина, та самая горбунья, упорно делала вид, что не замечает ни меня, ни моей дочери, она приносила обед Севастьянову, а я сглатывала слюну и закатывала глаза. Мне приходилось готовить самой, обслуживать нас самой, а потом наступил день, когда я, кусая губы, зашла на хозяйственный двор и, зажмурившись, схватила за шею замешкавшуюся курицу. Что бы мне было пожить у Феклы хоть пару дней, теперь бы я знала, что мне с этой курицей делать!

Это был опыт, возможно, бесценный, но я с удовольствием обошлась бы без него. Я скрипела зубами – бойся своих желаний! А что начнется, когда я рожу? – и выдергивала из пенька топор. Топор не поддавался, курица надо мной хохотала, а затем, почувствовав слабину, устроила бунт. Уложить ее на плаху не получалось, мешали крылья, ноги, да мне мешала вся эта чертова курица, и живот мешал, топором я боялась попасть ладно мимо, себе бы не по ноге!

– А наша Мавра оп – и все! – с апломбом заявила мне Аннушка, когда я пришла домой вся грязная, в пуху и перьях. – Мама, давай я тебе в следующий раз помогу? Я видела, как Мавра! Оп – и все!

Да, жизненный опыт моей дочери мой местами превосходил. Я засмеялась и обняла ее, а позже была благодарна, что она без капризов съела то, что я поименовала «куриным супом».

Человек всему учится, особенно когда хочет есть. Третья курица попала в суп уже почти без перьев, а Аннушке я раздобыла старые кисти и чей-то альбом, в котором оставались чистые листы. Прости, малышка, что твоя мать так безжалостна, прости, что она тебе наврала, похоже, что через несколько месяцев ты будешь предоставлена сама себе…

Кассиром, конечно, меня не взяли. Но это вообще оказался парень, и мы ходили смотреть, как он работает, когда прошел первый поезд.

Я думала, что будет событие, приедет толпа чиновников и инвесторы, может, даже кто-то из императорской семьи, но нет. На вокзал набились крестьяне и купцы средней руки, и никто не изъявил желания никуда ехать; все стояли, застыв, таращились на состав и предрекали железной дороге крах. Касса продала два билета.

Один был почтовый, за счет казны, вторым обратным поездом в столицу уехал Иван Иванович. Ясный сентябрьский день стал не мил, я пришла домой, опустошенная и подавленная, и, уложив Анну, закрылась в кабинете и вытащила листы бумаги.

Мне не разрешали ни занимать кабинет, ни рыться в ящиках. Но и не запрещали, стало быть, я все же не нарушала правил. Я нарушала обещание – я была исполнена решимости сделать все, чтобы хоть в этом исправить свою ошибку.

Итак?..

Все, что было придумано до меня прежней, но после меня нынешней.

Кондукторы уже были – Степке отказали в этой должности, я не уточняла почему, скорее всего, требовалась грамотность повыше, чем у крепостного мужика. Я расписала, как вижу контроль: при посадке и после посадки, и если в первом классе я допускала долю вежливости, то второй и третий класс, по моей задумке, должны были шерстить как в электричке: два дюжих молодца с двух сторон. Штраф – две стоимости билета. Льготы?.. А, обойдутся пока без льгот.

На станции нужен городовой,