Нелюбушка - Даниэль Брэйн

или как его назвать, но это неважно. Я написала «урядник», потому что точно знала, что он тут водится, и это лучше, чем случайно изобрести какого-нибудь «околоточного», которого тут не было отродясь.

Я потрясла перо, разбрызгивая чернила, и продолжила писать. Почерк у меня был отвратительный, кляксами я усеяла все, включая платье, но какая разница, все равно через неделю оно на мне не сойдется.

Черный список пассажиров? Отлично. И хорошо, если на весь состав найдется хотя бы один… «урядник». Что еще? Багаж: история подсказывала мне, что лет через пятьдесят и тут назреет революционная обстановка, а значит, учиться предотвращать жертвы нужно уже сейчас.

Я вспоминала все, что видела и слышала. Авиационный и железнодорожный контроль, досмотры, что можно везти, что нельзя. Как сделать так, чтобы ручную кладь было возить зазорно, ведь если начнут взрывать, начнут с первого класса, потому что – кому интересны смерти десятков крестьян, кроме их помещиков?

Я кривенько, а сказать откровенно, позорно рисовала наброски плакатов с изысканными дамами и господами, которые налегке усаживались в вагон. Рядом, нагруженные тюками и недовольные своей участью, бежали пассажиры второго и третьего класса.

– А это кто? – спросил Севастьянов, разглядывая каракули. Да, очень похоже на блох, но не они.

– Первый класс – комфорт и полное обслуживание, – спокойно отозвалась я, но сердце скакало от радости. Он вернулся, дорога будет работать, но главное…

Он вернулся. Мне не нравилось, что я так реагирую, но к чему себе лгать, Севастьянов был тем самым человеком, которого мне не хватало. Человеком дела, скупым на эмоции, скорым на решения.

– В первом классе не должно быть ничего, что может причинить пассажирам вред, – продолжала я. – Нужно их убедить, что тащить с собой барахло – удел тех, у кого нет денег. Ридикюли и прочее поместить… под сиденья?

– Понадобится обслуга, Любовь Платоновна.

– Это рабочие места! – отчего-то взвилась я – да что такое, я все равно не выдам себя, кто в здравом уме решит, что я не я, а попаданка из другого мира, но я и так внимание к себе привлекла, не дай бог. – Я хотела сказать, что… Хуже от этого не станет. В столице и на конечной станции наверняка есть голодные молодые люди, а если нет, то можно переманить их из трактиров. И, разумеется, за провоз ридикюля последует значительная доплата.

Севастьянов улыбался в усы и демонстративно хмурился. Я была моложе его лет на двадцать, он считал меня молодой беременной безграмотной дурочкой, и от того, смогу я его убедить или нет, зависело многое.

Железная дорога будет работать и без меня, пусть методом проб и ошибок. Но я не хочу его разочаровать – а получается срань сплошная. Есть опыт, не хватает правильных слов, чтобы мои проекты воспринимали всерьез.

Но я-то знала, как человек с почти пустой кредиткой – один раз живем! – доплачивает за бизнес-класс, покупает проход в бизнес-зал, сметает съедобное и несъедобное дерьмо за три цены с прилавков магазинов аэропорта. В городе, недалеко от которого закончилась моя былая история, я как-то нарвалась на блюда по такой цене, что екнула, хотя давно уже не считала расходы. Екали, наверное, все, но в посетителях, ждущих рейса, недостатка не наблюдалось.

С поездами похуже, там царит вечная курица, но кто мешает запретить пассажирам есть свое и продавать ресторанные блюда.

– Они буду платить. Не сразу, но будут платить за все. Увидите, – проговорила я без всякой убежденности в голосе. Так я могла бы сказать, что земля круглая, сам узнаешь, если захочешь, задайся целью. – И первый класс, и третий.

– В третьем вы тоже запретили провозить любую кладь, – нахмурился Севастьянов, перелистав мои записи, и ткнул пером в нужную строчку.

Да, потому что самые паршивые пассажиры – либо необеспеченные, либо наоборот. От среднего класса свои проблемы. У них летит кукуха не от того, что им неправильно поклонились или заняли слишком много места.

– Во втором классе нужно смотреть, чтобы пассажиры были трезвы, и ни в коем случае не продавать им спиртного.

Средний класс срывается оттого, что внезапно не нужно делать то, что ты постоянно делаешь. Ты свободен на несколько необычных часов, пока ты заперт в пространстве вагона или же самолета. И этот срыв, возможно, хуже, чем битые носы мужиков, и я могла бы порассказать Севастьянову всякое, но не стану.

Я и сама, наверное, не вынесла бы сейчас, если бы мой суматошный бег оборвался. Анна, хозяйство, четыре стены и одиночество. А мне казалось, что я его очень люблю, но нет, у меня была причина любить себя и свое свободное время, но не тогда, когда двадцать четыре часа в сутки я все равно себе не принадлежала.

– Я ошиблась, Иван Иванович, – призналась я из последних сил, поднимаясь и глядя ему в глаза. – Похоже, что я… что вы были правы.

Он хмыкнул, сложил бумаги, обошел стол и убрал мои записи в долгий ящик. Сукно я испортила безбожно, и оба мы сперва смотрели на пятна, потом я против воли перевела взгляд на портрет молодой женщины возле настольной лампы. Не в первый раз я замечала портрет, и каждый раз напоминала себе, что это не мое дело.

– Я был прав, что разрешил вам остаться, – задумчиво произнес Севастьянов. Он понял, куда я уставилась, но не подал виду. – Не знаю, что из того, что вы написали, будет полезным, но это стоит изучить, стоит бесспорно. Я отвезу ваши записи в управление.

Я равнодушно пожала плечами.

Я никуда не ушла. Я все так же крутилась, готовила, играла с Анной, теперь уже уходила с ней гулять – так у меня появлялись два часа, пока она спала, чтобы расширить свои заметки. Два раза в неделю проходил поезд, и пассажиры понемногу осваивались, и я писала: открыть буфет; пустить по вагонам продажу съестного; оградить перрон, чтобы не лезли под колеса, и запретить людям переходить пути в темное время суток, хотя ночью не ходят поезда; обозначить движущийся состав чем-то светящимся; помечать багаж разноцветными бирками в зависимости от класса проезда, веса и хрупкости багажа; упорядочить и ограничить количество багажных мест; выдачу организовать так, чтобы крупный багаж не получали вместе с мелким…

Я съездила в Соколино узнать, как там дела, и удивилась – бабы под руководством деда Кирилы развернулись, а вот Надежда вернулась, конечно, к княгине, лишь взглянув на брошенные избы и смурные лица крестьян. Дед Семен приносил известия от Софьи, и я мрачнела с каждым его визитом и