Пленница ледяного замка - Veronika Moon

Он отступил, потирая бок. На его бледной коне уже краснел след от удара.

— Достаточно на сегодня. Завтра — работа с клинками. А теперь иди. Отмойся. И подумай, готова ли ты стать тем, кого я прошу видеть в тебе.

* * *

Аделаида

Аделаида не пошла сразу в свои покои. Вместо этого она направилась в пустой гостевой зал на втором этаже — просторное помещение с высокими потолками, где когда-то, должно быть, собирались гости. Теперь здесь была лишь пыль да эхо. Она сняла портупею с дагами, которые он ей дал, но оставила один клинок в руке.

Она начала двигаться. Сначала медленно, повторяя движения, которые он вбивал в неё все эти недели. Стойка. Выпад. Отвод. Но клинок в её руке чувствовался иначе, чем тренировочный меч. Он был продолжением её ярости, её страха, её новой, жгучей уверенности.

«Первый день. Я стояла у этих ворот, дрожа от страха и ненависти. Смотрела на его ледяное лицо и думала — это мой тюремщик, моя смерть».

Её выпад стал резче, клинок прошелестел в тишине.

«А потом… этот взгляд. Не надменный, а оценивающий. Как будто я была не невестой, а интересной диковинкой. Он начал свою игру. И я втянулась. Сначала из страха. Потом из гнева».

Она совершила серию быстрых уколов в воображаемого противника, её тело двигалось с непривычной ловкостью.

«Он учил меня боли. Унижению. А я училась ненавидеть его так яростно, что эта ненависть стала единственным, что согревало. Но где-то в промежутках… эти моменты. Когда его маска трескалась. Когда он показывал себя настоящего. Когда дарил цветы в оранжерее».

Она остановилась, тяжело дыша, опершись на клинок. Грудь вздымалась. Мысли текли сами, очищаясь в движении.

«И эта ночь. Нежность после ярости. Страх в его глазах, когда он признался, что боится меня. Не как угроза, а как потеря. И сегодня ударила его. И это было правильно. Это был разговор на языке, который он понимает. Я больше не жертва. Я — союзник. Или нечто большее».

* * *

Итан

В это же время, в самой глубине подвалов, там, где каменные стены покрывались вечным инеем, тренировался Итан. Не с клинком. Со своей силой. Он стоял в центре круглого зала, и вокруг него бушевала миниатюрная ледяная буря. Осколки льда размером с кулак носились в воздухе с такой скоростью, что превращались в смертоносное сияющее облако. Он управлял ими силой мысли, заставляя то выстраиваться в сложные геометрические фигуры, то с грохотом врезаться в специально укрепленные стены, оставляя глубокие вмятины.

«Слабость. Всё это — слабость», — думал он, сжимая кулаки. Осколки зависли в воздухе, дрожа от напряжения. — «Она видит мальчика. Она хочет его спасти. И эта её жалость… она опаснее любой открытой атаки. Она заставляет меня хотеть быть слабее. Хотеть сбросить эту броню».

Он резко разжал ладони, и ледяные осколки с оглушительным треском вонзились в стену, образовав узор, похожий на взрыв звезды.

«Но мальчик мёртв. Его убили в ту ночь. То, что осталось… Коллекционер. Повелитель Льда. И ему нельзя иметь слабостей. Особенно такую — живую, дышащую, с глазами, в которых горит огонь, способный растопить всё».

Он вспомнил её сегодня в подвале. Ярость в её глазах, когда она нанесла удар. Не страх, не покорность — ярость равного. Это было прекрасно. И ужасающе.

«Там, в Игриме, они почуют её. Поймут, что она — трещина в моей броне. И ударят по ней».

Холодный, животный страх, более острый, чем когда-либо он испытывал за последние века, сжал его внутренности. Не за себя. За неё. Образ её тела, разорванного древним льдом, пронзил его насквозь острее любого клинка. С тихим рычанием он выпустил свою силу наружу. Иней вздыбился по стенам до самого потолка, температура упала так резко, что воздух затрещал. Он должен быть сильнее. Достаточно сильным, чтобы защитить её. Даже от самой себя. Даже от собственной жалости.

* * *

Аделаида

Поздней ночью Аделаида всё ещё не могла уснуть. Она вышла на узкий балкон своих покоев, кутаясь в плащ. Ночь была ясной и морозной, звёзды сияли ледяными иглами на чёрном бархате неба.

Она не услышала его шагов. Обернувшись, она увидела Итана в дверном проёме. Он был бледен, его волосы, казалось, впитали в себя лунный свет. На нём был только чёрный халат, распахнутый на груди. Они молча смотрели друг на друга. Всё было сказано в подвале. Всё и ничего.

— Ты не спишь, — наконец произнёс он, его голос был низким и хриплым, будто от долгого молчания.

— Не могу. Мысли не отпускают.

Он вышел на балкон и встал рядом, оперевшись на каменную балюстраду. Их плечи почти касались.

— Я тоже, — признался он с такой простотой, что ей стало страшно. Этот человек не признавался в слабостях.

— О чём ты думал? — спросила она тихо.

— О том, что я посылаю тебя на смерть, — выдохнул он, глядя в ночь, а не на неё. — О том, что моей силы может не хватить. О том, что в логове есть вещи, перед которыми моё мастерство — детские шалости. И о том… — он обернулся, и его серебряные глаза в темноте горели, как звёзды, — …о том, что, если с тобой что-то случится, для меня это будет означать конец.

Он поднял руку и медленно, дав ей время отпрянуть, коснулся её щеки. Его пальцы были ледяными, но прикосновение обожгло.

— Я триста лет был крепостью из льда, Аделаида. Неприступной. Пустой. А ты не стала её штурмовать. Ты просто поселилась внутри. Стала тем теплом в самом сердце холода, без которого теперь эта крепость рухнет в одно мгновение.

Она прикрыла глаза, прижимаясь щекой к его ладони. В горле встал ком.

— Ты — мой якорь, — прошептал он, и в его голосе звучала невыносимая, обнажённая нежность. — Единственное, что удерживает меня от того, чтобы сдаться этой тьме внутри и вокруг. И я безумно боюсь, что потеряю тебя. Этот страх теперь сильнее всего. Сильнее гнева, сильнее мести.

Он наклонился, и его лоб коснулся её лба. Они стояли так, дыша одним воздухом, одним страхом, одной надеждой.

— Маленькая мятежница, — его шёпот был как ласка и как клятва. — Ты ворвалась в мою вечную зиму и устроила в ней весенний шторм. И теперь