Пленница ледяного замка - Veronika Moon

— Она выглядит как женщина, которая до дрожи боялась потерять то, что никогда ей по-настоящему не принадлежало. Такой фанатичный контроль обычно исходит из глубочайшей неуверенности. Не так ли?

— Она ничего не боялась, — резко, почти срываясь, парировал Итан. Ее способность видеть суть, докапываться до самой сущности, выводила его из себя.

— Все боятся, — она повернулась к нему, и ее глаза встретились с его. — Даже вы. — Она сделала шаг вперед. — Вы боитесь, что однажды я перестану реагировать. Перестану злиться. Перестану играть в ваши игры. И тогда вы останетесь наедине с единственным, чего действительно боитесь — с самим собой. С тем мальчиком, которого когда-то предали.

Его рука молниеносно выстрелила вперед, схватив ее за подбородок. Но жест был не грубым, не причиняющим боли. Его пальцы сжимали ее кожу с такой интенсивностью, словно он пытался через это прикосновение дотянуться до самой ее сути, до той частицы, что позволяла ей видеть его насквозь.

— Ты думаешь, что поняла меня? — его голос был хриплым шепотом, полным сдерживаемой бури. — Ты, которая провела в этом замке всего несколько месяцев? Ты, которая ничего не знает о том, через что мне пришлось пройти?

— Я понимаю, что мы похожи, — ее дыхание смешалось с его. Она не пыталась вырваться. Ее глаза, широко раскрытые, не отводились от его лица. — Мы оба прячемся за стенами. Ты — за властью и коллекцией. Я — за гневом и неповиновением. — Ее губы приоткрылись. — Интересно, что случится, если эти стены рухнут? Освободимся ли мы? Или уничтожим друг друга?

Он потянулся к ней, его голова склонилась, стирая расстояние между ними. Он был готов забыть о мести, о контроле, о прошлом и будущем. Готов был признать свое поражение, свою одержимость, все что угодно, только бы... И в этот самый момент, когда его губы были в сантиметре от ее, она мягко, но неумолимо положила свою руку на его, все еще сжимающую ее подбородок, и высвободилась из его хватки. Она отступила на шаг, ее грудь высоко вздымалась, но в глазах не было страха. Была печаль? Или разочарование?

— Кажется, — ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки, — леди Моргана была не совсем права. Иногда физическое обладание — это единственный способ, который остается тем, кто не способен на большее. На настоящее завоевание.

Она повернулась и вышла из галереи, оставив его одного перед холодным, насмешливым взглядом прабабки. Воздух вокруг него звенел от невысказанных слов, от нереализованного желания, от ярости, направленной на самого себя. Он проиграл снова. Потому что она была права. Он пытался взять силой то, что можно было завоевать только добровольной возможностью. И эта возможность должна была быть взаимной.

Глава 28. Болезнь по имени «Ты»

 Аделаида

Сон был не просто ярким. Он был физически осязаемым, до боли подробным и не оставлял места для сомнений в своей природе.

Она стояла в Зеркальном зале, но бесконечные чёрные поверхности отражали не её, а их — сплетённые тела, извивающиеся в немом танце страсти. В центре зала на холодном камне лежали они. Он был над ней, его белые волосы падали на лоб влажными прядями, а лицо, обычно искажённое яростью или насмешкой, было теперь искажено иным напряжением — животным, лишённым контроля. Каждая мышца его спины и плеч играла под её скользящими ладонями. Он не целовал её — он пожирал, его губы и зубы оставляли жгучий след на её шее, ключицах, груди, а его руки, сильные и властные, держали её бёдра, диктуя ритм, от которого темнело в глазах и вырывались прерывистые, хриплые стоны, эхом отражавшиеся в зеркалах.

В сонном сознании не было стыда, запретов, памяти о ненависти. Была только всепоглощающая, первобытная потребность. Она отвечала ему с той же дикой силой — впивалась ногтями в его кожу, выгибалась навстречу каждому толчку, её тело не подчинялось и не сопротивлялось. Воздух был густым и пряным, пахнущим потом, кожей и чем-то еще — его силой, его холодом, которые теперь оборачивались невыносимым жаром. И она видела всё — в бесконечных зеркалах их отражения множились, создавая сюрреалистичную картину: десятки Итанов, сжимающих в объятиях десятки её, все они были единым целым в этом безмолвном, яростном соединении. Это было прекрасно и ужасающе.

Проснулась она с резким, громким вдохом, будто вынырнув из глубины. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Вся кожа горела, и низ живота сжимала тугая, ноющая пульсация — эхо наслаждения, теперь превращавшееся в мучительное, физическое неудовлетворение. Ладони были влажными. Она лежала, уставившись в темноту, пытаясь отдышаться, а обрывки сна — ощущение его веса на себе, грубость его дыхания у уха, сильные пальцы, впивающиеся в её кожу — накатывали волнами, заставляя сжиматься внутренности от стыда и дикого, неконтролируемого возбуждения.

Боги, что это было? Безумие. Это чистейшее безумие

Это был не просто сон. Это было потаённое желание её тела, вырвавшаяся наружу тайна с пугающей откровенностью. Теперь, в холодной реальности ночной спальни, это воспоминание жгло её изнутри. Она чувствовала пустоту там, где во сне была полнота. Её тело, её предательское, глупое тело, жаждало продолжения. А разум кричал о безумии. Она вскочила с кровати, сбросила мокрую от пота сорочку и уткнулась лицом в полотенце, смоченное ледяной водой. Это не помогло. Отражение в зеркале было чужим: растрёпанная, с лихорадочным блеском в глазах, с губами, опухшими от призрачных поцелуев. Она провела пальцами по своей шее, почти ожидая увидеть синяки. Их не было. Но кожа помнила. Остаток ночи прошёл в мучительном полу бодрствовании. Каждый раз, когда она начинала погружаться в сон, мозг подбрасывал новые, ещё более откровенные обрывки: его губы в другом месте, его голос, шепчущий что-то похабное на её языке, её собственные руки, скользящие по его спине вниз, ниже...

Она встала на рассвете, разбитая и взвинченная. Единственным спасением казалось действие. Она надела самое простое, закрытое платье и, почти бегом, чтобы заглушить внутренний шум, направилась в библиотеку. Надо было занять голову чем-то, чем угодно, кроме этих образов.

В пустом, предрассветном коридоре она почти столкнулась с ним.

Итан возвращался, судя по виду, с ночного объезда. На нём был плащ, запорошенный мелкой ледяной крупицей, сапоги были грязны. Он увидел её, и его брови чуть приподнялись от удивления. Его взгляд — быстрый, оценивающий, скользнул по ней с ног до головы, задержавшись