Пленница ледяного замка - Veronika Moon

на его прикосновение, а в ее глазах читалась не только ненависть, он понял: этого мало. Сломать ее сопротивление было бы слишком просто. Слишком обыденно. Как сорвать редкий цветок и засушить его между страницами. Он собирал такие трофеи всю жизнь. Но Аделаида она была иной. Его пальцы инстинктивно сжали хрусталь стакана, когда в сознании всплыл образ Лиама. Этого простодушного, прямолинейного солдафона с его примитивным кодексом чести. Мысль о нем вызывала не ревность — нет, это чувство было слишком жалким и недостойным. Это было нечто иное — холодное, безжалостное неприятие самой возможности, что кто-то, особенно это ничтожество, может считать себя достойным стоять рядом с ней. Что она может смотреть на того с тем доверием и теплотой, которых он, Итан, был намеренно лишен. Он поставил стакан на полированную поверхность стола. Звук, чистый и звонкий, громко прозвучал в тишине.

Хорошо, маленькая мятежница. Ты хотела увидеть настоящего меня? Эта версия больше не боится самой себя. Не бежит от прошлого. Она принимает его.

Повернувшись от окна, Итан позволил себе ту самую улыбку, что так пугала Аделаиду — не лишенную притягательности, но лишенную тепла.

Глава 26. Игра между нами

 Аделаида

Аделаида не помнила, как добралась до своих покоев. Она шла, не видя ничего перед собой, не чувствуя под ногами пола. Все ее существо было наполнено странной пустотой, как будто после громового раската, когда в ушах еще стоит звон, но мир уже замер в ожидании следующего удара.

Он сумасшедший. Совершенно, абсолютно безумен, — билось в такт ее бешено стучащему сердцу. Но даже мысленный шепот звучал неубедительно. Это было не безумие. Это было нечто более страшное — холодная, расчетливая ясность. Та самая, что светилась в его глазах, когда он отступал, оставляя ее один на один с бурей, которую сам же и вызвал. Она заперла дверь на ключ, прислонилась к ней спиной и наконец позволила себе дрожать. Колени подкашивались, руки тряслись. Она провела пальцами по шее, по тому месту, где его губы оставили невидимый, но обжигающий след. Почему? — стучало в висках. Почему он так изменился? Всего несколько дней назад он был уязвимым, почти... человечным. А теперь...

Воспоминание о том, как он говорил о матери, о своей боли, теперь казалось обманчивым сном. Или это был обман? Может, все это время он лишь играл роль, подбирая ключики к ее душе, чтобы теперь вот так, цинично и жестоко, продемонстрировать свою власть?

«Но тогда зачем отступать?» — упрямо спрашивал себя внутренний голос. — «Зачем доводить до предела, видеть мою слабость, чувствовать, как я...».

Она сжала веки, пытаясь подавить стыдливую волну жара, накатившую при воспоминании о том, как ее тело откликалось на его прикосновения. Как она поддалась, и просто уйти? Это не укладывалось в логику тирана. Тиран брал бы силой. Это была какая-то иная, более изощренная игра. И тот факт, что она не понимала ее правил, пугала больше всего.

* * *

Следующее утро пришло слишком быстро. Аделаида почти не сомкнула глаз, ворочаясь в постели и прокручивая в голове вчерашнюю сцену. Солнечный свет, льющийся в окно, казался насмешкой. Мир продолжал жить, словно ничего не произошло. Когда горничная принесла завтрак, на серебряном подносе рядом с кофейником лежал небольшой сверток из темной, грубой бумаги, перевязанный простым шпагатом. Ни записки, ни опознавательных знаков.

Сердце Аделаиды екнуло. Это он.

Она с недоверием потрогала сверток, словно ожидая, что он обожжет ей пальцы. Что еще? Камень? Отравленный клинок? Развернув бумагу, она замерла. Внутри лежала засохшая, хрупкая веточка «слеза ангела». Тот самый цветок, что он подарил ей когда-то. Теперь он был мертв. Высушен до состояния праха. Это было не напоминание. Это был приговор. Намек на то, что хрупкое перемирие между ними окончено. Что все те ростки чего-то иного, что начали пробиваться, были безжалостно вырваны с корнем.

«Он издевается», — с горечью подумала она, сжимая в руке хрупкие остатки цветка. — «Показывает, что может не только дарить, но и забирать. Убивать».

 И самое ужасное, что этот безмолвный удар достиг цели. Глупая боль сжала ее горло. Она швырнула веточку в камин и наблюдала, как тот самый огонь, что он в ней разжег, поглотил этот жестокий подарок.

* * *

Итан

В это же время Итан в своем кабинете отдавал распоряжения Марселю. Его тон был ровным, деловитым, без тени вчерашнего напряжения. Он стоял у карты своих владений, но его взгляд был обращен внутрь себя, к тому новому пониманию, что кристаллизовалось за четыре дня затворничества.

Она назвала меня трусом, — холодная мысль, отполированная до остроты лезвия, пронеслась в его сознании. Она увидела отступление и приняла его за слабость. Горькая улыбка тронула его губы. Если бы она знала, какая сила требуется, чтобы отступить, когда каждая клетка тела хочет ее.

— Распорядись, чтобы в покоях миледи ежедневно появлялись свежие цветы, — сказал он, не глядя на слугу, его голос был низким и ровным, словно он обсуждал поставки провизии. — Только не «слезы ангела». Что-нибудь более радостное. Подсолнухи, например.

Пусть попробует выбросить их, — пронеслось у него в голове, пока Марсель молча склонял голову.

— Слушаюсь, милорд. Будет исполнено.

— И, Марсель, — Итан наконец оторвал взгляд от карты и посмотрел на слугу. — С сегодняшнего дня все письма, адресованные миледи, прежде доставлять ко мне. Входящие и исходящие.

«Прости, маленькая мятежница», — мысленно обратился он к Аделаиде. — «Но твоя переписка с внешним миром, особенно с этим... Лиамом, отныне становится частью игрового поля. И все правила на этом поле устанавливаю я».

Марсель снова склонил голову, не выразив ни малейшего удивления.

— Как пожелаете.

Когда дверь за слугой закрылась, Итан медленно подошел к окну. Его план был не просто тактикой. Это была исповедь, которую он боялся произнести вслух. Каждый подсолнух, каждое прочитанное письмо, каждый ее вздох, о котором ему доложили, — все это были кирпичики в стене, которую он возводил вокруг нее. Не чтобы запереть. Чтобы защитить. Чтобы сделать своим единственным, самым главным и навсегда охраняемым сокровищем.

«Ты назвала меня трусом», — его отражение в стекле было серьезным. Но только трус позволил бы уйти тому, что стало... важно. И в этом признании, сделанном лишь в глубине души, была его главная победа и главное поражение. Он больше не мог прятаться за маской безразличия. Эти странные, болезненные, всепоглощающие чувства к ней требовали действия. И