Пленница ледяного замка - Veronika Moon

Он ушел, оставив ее с двумя подарками в руках — простым камнем-защитником и хрупким венком из цветов, напоминанием о том, что у чудовища может быть свое, глубоко спрятанное сердце. Войдя в свои покои, Аделаида бережно положила веночек в хрустальную вазу с водой, а затем подошла к зеркалу. На ее отражении висели два контрастных подарка — грубый, землистый камень и нежные, почти невесомые цветы. Два разных мира. Две разные стороны одного человека.

Глава 24. Твое сердце

 Прошло три дня. Три дня выматывающего ожидания, которые растянулись в вечность. Итан исчез. Не было уроков, не было совместных трапез, не было даже случайных встреч в коридорах, от которых у нее замирало сердце и предательски теплела кровь. Была только пустота. И Марсель. Она ловила его в коридорах, подкарауливала, вставая на пути его бесшумного хождения по замку.

— Где лорд?

— Лорд занят, миледи.

— Когда он примет меня?

— Лорд готовится.

Его лицо было каменной маской, еще более непроницаемой, чем обычно. Готовится. Это слово стало навязчивым ритмом, под который ночами билось ее сердце, превращаясь в комок нервов у нее в горле. Готовится к чему? — этот вопрос сверлил ее изнутри. К походу на мать? К финальной битве с призраком, что держал его в своих тисках? К окончательному разрыву с ней? Или просто к тому, чтобы снова надеть свою главную, самую прочную маску — Коллекционера, и захлопнуть дверь в ту хрупкую, прозрачную оранжерею доверия, что он на мгновение приоткрыл?

Аделаида бродила по своим покоям, как загнанная зверюшка. Ее пальцы, будто помимо ее воли, сами находили обсидиановый амулет на ее шее. Камень был холодным, гладким, как лед. Но если прижаться к нему щекой и замереть, глубоко внутри, казалось, можно было уловить слабую пульсацию. Его подарки стали изощренными орудиями пытки. Увядающие «слёзы ангела» на ее столе, их белые лепестки напоминали о том дне. О том, как его голос, обычно стальной, дрогнул, зазвучал надтреснуто, когда он говорил о матери. А этот проклятый амулет он был вечным напоминанием о его страхе. О его желании защитить ее, даже когда он сам был ее главной угрозой. Защитить от самого себя.

Он боится, — пронеслось в ее голове в сотый раз, и эта мысль была одновременно пугающей и пьяняще-сладкой. Не меня. Не моей силы. А той власти, что я над ним имею. Власти видеть его настоящим. Разглядеть ту щель в его доспехах. И он пытается сбежать. Заморозить это. Убить, пока оно не убило его.

Она ненавидела эту свою власть. Ненавидела то, как ее тело, ее предательское, слабое тело, откликалось на его приближение против ее воли. Как по ее коже бежали мурашки от одного звука его шагов. Как ее собственная ярость, праведная и очищающая, внезапно смешивалась с чем-то густым, темным, жаждущим.

Это болезнь, — убеждала она себя, сжимая амулет в кулаке так, что острые края камня впивались в ладонь, причиняя короткую, ясную боль. Отрава, которую он в меня влил, капля за каплей. Сладкий яд. И я должна найти противоядие. Должна.

Но противоядие было там, за этой дверью. В его покоях. В его истине.

На четвертый день ее терпение, вытянутое как струна до звенящего предела, лопнуло. Не с громким треском, а с тихим, отчаянным щелчком где-то глубоко внутри, после которого наступила странная, хрустальная ясность. Она больше не могла быть пассивной зрительницей в этом извращенном спектакле его внутренней войны. Она была его женой. По договору, по принуждению, но была. Она вложила в эти отношения слишком много — свою ярость, свою боль, свои унижения, свои крошечные, опаленные надежды. Пришло время потребовать ответы. Взять их. Решение придало ей сил. Она выпрямила плечи и вышла из своих покоев. Коридор, ведущий в его крыло замка, был пуст и казался темнее обычного. Факелы горели приглушенно. Длинные, уродливые тени на стенах колыхались и извивались, будто наблюдая за ней, шепчась у нее за спиной.

Повернись, — яростно шептал голос разума, голос самосохранения. Вернись в свою комнату. Запрись. Он этого и ждет. Он проверяет твою стойкость, твои границы.

Нет, — отвечало что-то другое, темное, упрямое и жаждущее. Я должна посмотреть в глаза тому чудовищу, которое он прячет. Должна увидеть, что скрывается за этой маской. И посмотреть, не дрогну ли я. Доказать это ему. И себе.

Каждый шаг по холодному камню отдавался в ее висках. Сердце колотилось где-то в горле, учащенно и громко. Она чувствовала, как потеют ладони, и сжала их в кулаки, вонзив ногти в кожу.

Вот и его дверь. Массивная, из темного дуба, с железными накладками. Дверь в его логово. Она постучала. Сначала тихо, почти вежливо, как подобает незваной гостье. Стук получился робким, заискивающим. Это ее взбесило.

Она постучала снова. Громче. Настойчивее. Как имеет право стучать жена. В ответ — лишь гробовая тишина из-за двери, такая густая, что, казалось, можно было упереться в нее руками.

— Итан, я знаю, что ты там! — ее голос прозвучал громко и чётко, разрезая могильную тишину коридора. Внутри все сжалось в комок. — Открой. Мы должны поговорить.

Ничего. Только ее собственное учащённое дыхание, свистящее в абсолютной тишине. И тогда ярость, знакомая, горькая, как полынь, закипела в ней, смешиваясь с обидой и леденящим страхом. Ее пальцы снова, сами собой нашли амулет. Холодный камень. Его страх. А где ее? Она схватилась за массивную железную ручку. Ледяное прикосновение металла обожгло кожу. Она толкнула. Дверь не была заперта. Она подалась внутрь с тихим, скрипучим стоном.

* * *

Комната была погружена в глубокий полумрак. Шторы на огромных окнах были задернуты наглухо, не пропуская ни лучика дневного света. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным запахом старого вина. В центре комнаты, у большого зеркала в позолоченной, замысловатой раме, стоял он. Спиной к ней. Неподвижный, как статуя. Он не смотрел в свое отражение. Он всматривался в бездну за ним, в то, что видел только он.

— Я не приглашал тебя, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос был глухим, лишенным всяких интонаций.

Звук его голоса, после дней тишины, ударил по ней, как хлыст. И предательская волна тепла прокатилась по ее животу. Ненавижу. Ненавижу себя за это.

— Ты много чего не