Пленница ледяного замка - Veronika Moon

Слёзы, горячие и яростные, наконец хлынули из её глаз, смешиваясь с потом на её лице. Она снова бросилась на него, но на этот раз её удар был не слепым. Он был направленным. Она целилась не в его тело, а в ту стену, что он возвёл между ними.

Он парировал, но на сей раз его блок был жёстче. Их деревянные клинки столкнулись с громким стуком.

— Хорошо, — прошипел он, его глаза вспыхнули. Его собственное хладнокровие начало давать трещину под напором её эмоций. — Используй это! Вся эта ярость, вся эта боль! Не выплёскивай её, как дикое животное! Направь! Сожми в кулак и бей туда, куда нужно!

Она отступила, рыдая, но не от страха, а от ярости и отчаяния.

— Я не хочу бить! — закричала она ему в лицо. — Я хочу понять! Почему ты оттолкнул меня? После всего, что было! После зеркал, после подвала! Почему?

Он замер. Его лицо исказила гримаса борьбы. Он опустил свой тренировочный меч.

— Потому что это больно! — его собственный голос прозвучал хрипло, вырвавшись, казалось, помимо его воли. Он отбросил клинок, который звонко покатился по каменному полу. — Ты подходишь слишком близко, Аделаида. Ты видишь слишком много. И это невыносимо.

Они стояли друг напротив друга, оба тяжело дыша, оба без оружия, но битва была яростнее, чем когда-либо.

— Для кого? — прошептала она, слезы текли по её лицу. — Для кого это невыносимо? Для тебя? Или для меня?

— Для нас обоих! — он провёл рукой по лицу. — Ты думаешь, я не вижу, что творю с тобой? Ты думаешь, я не чувствую твою боль? Она эхом отдаётся во мне, как проклятие! Эта связь… она работает в обе стороны. И когда я причиняю тебе боль, я чувствую её. Когда ты смотришь на меня с этим… с этим пониманием, я чувствую себя обнажённым. И я не знаю, как с этим жить.

Это было признание. Большее, чем любое объяснение в любви. Это было признание в его собственной уязвимости, в его слабости перед ней. Аделаида медленно опустила свой меч. Её ярость угасла, сожжённая новым, щемящим чувством — не жалости, а странной, болезненной близости.

— Может, — тихо сказала она, её голос был охрипшим от слёз и крика, — нам стоит перестать пытаться жить с этим. Может, нам стоит просто… жить. И посмотреть, что из этого выйдет.

Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала война. Страх против надежды. Одиночество против риска быть понятым.

— Это самый опасный урок из всех, Аделаида, — прошептал он.

— Я знаю, — она сделала шаг к нему. — Но я готова его пройти. Если ты готов быть моим учителем.

Тишина в оружейной зале была густой, звенящей, будто наполненной невысказанными словами и неприкосновенными чувствами. Они стояли друг напротив друга, разделенные всего несколькими шагами, но эти шаги казались пропастью, которую боялся сделать каждый из них.

— Готов ли я? — наконец произнес Итан, и его голос был низким, лишенным привычной бархатистой язвительности. — Я потратил триста лет, чтобы построить стены, достаточно высокие, чтобы никто не мог через них перелезть. А ты не перелезаешь. Ты просто стоишь по ту сторону и смотришь. И стены начинают рушиться сами по себе.

Он сделал шаг. Не к ней. Просто шаг, чтобы сбросить напряжение, сковавшее его тело.

— Ты спрашиваешь, готов ли я их разрушить окончательно? — он покачал головой. — Нет. Не готов. Потому что я не знаю, что останется, когда пыль осядет. Возможно, ничего.

— А я не спрашиваю тебя разрушать их! — воскликнула Аделаида, и в ее голосе снова зазвучала страсть, но на этот раз не ярость, а отчаянная убежденность. — Я прошу тебя… позволить мне зайти внутрь. В эту твою крепость. Не как завоеватель. Как… гость.

Он резко рассмеялся. Коротко, сухо, без единой капли веселья.

— Гость? В моей голове? Ты не представляешь, какое это опасное место, Аделаида. Там не на что смотреть. Только пепел и лед.

— Я уже видела! Я видела боль. Я видела одиночество. Но я также видела нечто еще. Тот мальчик в подвале… он не совсем мертв. Иначе тебя бы не ранило то, что я могу видеть.

— Ты играешь с огнем, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучало предупреждение.

— А ты — со льдом, — парировала она, не отводя взгляда. — И, кажется, мы оба уже обожглись.

Он медленно, будто против своей воли, закрыл расстояние между ними.

— Что ты хочешь от меня, Аделаида? — Чего ты ждешь? Я не могу дать тебе нормальную жизнь. Я не могу быть тем мужем, о котором ты, должно быть, мечтала в детстве.

— Я перестала мечтать о нормальной жизни в тот день, когда мой отец подписал наш договор, — ответила она тихо, глядя прямо в его глаза. — И я не прошу тебя быть кем-то другим. Я прошу тебя… быть. Просто быть. Без масок. Без игр. Хотя бы на время. Хотя бы здесь, в этой комнате.

Он смотрел на нее, и в его взгляде бушевала настоящая буря. Страх был самым очевидным. Но под ним было что-то еще… ненасытное, древнее любопытство. Голод по чему-то настоящему после веков фальши. Он поднял руку. Медленно, давая ей все шансы отступить. Его пальцы дрожали. Он не касался ее лица, как делал это раньше. Он просто остановил ладонь в дюйме от ее щеки.

— Это ужасная идея, — прошептал он, но его рука не двигалась.

— Самые лучшие идеи всегда такие, — она не отпрянула. Она позволила себе чувствовать этот холод, этот страх, эту невероятную, душераздирающую уязвимость в его глазах.

Его пальцы все же коснулись ее кожи. Легко, почти невесомо. Она закрыла глаза, и единственная слеза скатилась по ее щеке и упала на его палец. Она не была горячей. На его ледяной коже она тут же замерзла, превратившись в крошечную бриллиантовую каплю. Он задержал дыхание, глядя на эту слезинку-кристалл на своем пальце, как на самое хрупкое и драгоценное сокровище, которое он когда-либо видел.

— Хорошо, — он произнес это слово так тихо, что это было похоже на шелест ветра. — Один урок. Один. Мы посмотрим, что из этого выйдет.

Он убрал руку, развернулся и ушел, оставив ее