Пленница ледяного замка - Veronika Moon

его лице не было ни страсти, ни гнева. Только холодная, довольная ухмылка, играющая в уголках его губ. Он выглядел как кот, который только что поиграл с мышкой и отступил, чтобы полюбоваться ее смятением.

«Он играет со мной. Это все лишь игра. А я... я была так близка к тому, чтобы сдаться. О, Боже, я была готова просить его...»

— Но дисциплина, — произнес он мягко, его голос вновь обрел ту опасную, бархатную интонацию, — это основа всякого обучения. А ты сегодня была очень, очень непослушной. Ворвалась сюда без приглашения. Предъявляла требования.

«Непослушной? Он говорит со мной, как с собакой? Как с рабыней? Задрожи, маленькая мятежница. Задрожи от ярости. Но почему вместо ярости во рту вкус пустоты?»

Он медленно провел рукой по своему мундштуку, поправляя его, хотя на нем не было ни камзола, ни мундштука. Это был просто жест, наполненный спокойствием.

— И за это награда... откладывается. Усмири свой пыл. И свой гнев. Подумай о том, что ты сегодня чуть не получила... и о том, что ты потеряла, осмелившись потребовать это.

«Потеряла? Я ничего не теряла. У меня ничего не было. Но почему тогда эта пронзительная, унизительная пустота внутри? Почему мне кажется, что он забрал что-то, чего у меня никогда не было?»

Он повернулся и медленно пошел к своему креслу у камина, спиной к ней, как будто она уже перестала существовать. Как будто та буря страсти и гнева, что бушевала секунду назад, была лишь миражом.

Нет. Так нет. Он не может просто... уйти. Свести все к тому, что я — развлечение, которое ему наскучило. Он не может оставить меня с этим чувством... этой пустотой.

Аделаида выпрямилась, оттолкнувшись от стены. Ноги еще дрожали, в висках стучало, но ярость — гордая, чистая, не замешанная на желании давала ей силы. Она не позволит ему закончить на этой ноте.

— Знаешь, что самое забавное, Итан? — ее голос прозвучал хрипло, но четко.

Он замедлил шаг, но не обернулся.

— Ты говоришь о трофеях, о сокровищнице, — она сделала шаг вперед, ее пальцы сжали складки платья. — О том, как жаждешь меня, как никого прежде. Ты строишь из себя бога, раздающего награды и кары.

Он остановился, его спина оставалась напряженной.

— Но это ведь неправда. — Она позволила себе горькую, почти жалостливую улыбку, хотя он ее и не видел. — Все эти театральные жесты, эта игра в Коллекционера, который решил проявить милость и отступить. Это не сила. Это трусость.

Теперь он медленно повернулся. В серебряных глазах бушевала буря. Он не ожидал этого.

— Ты испугался, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю накопившуюся горечь. — Не меня. А того, что будет после. Ты довел меня до края, заставил забыть обо всем, кроме тебя... и испугался, что в следующий миг ты сам забудешь, кто ты есть. Что твоя собственная маска спадет насовсем. Ты отступил не для того, чтобы наказать меня. Ты отступил, чтобы спасти себя. От меня. От этого.

Она обвела рукой пространство между ними, полное невысказанного напряжения.

— Так что не обманывай себя, мой лорд. Ты не хозяин положения. Ты — беглец на собственной войне. И сегодня ты просто струсил.

Она не стала ждать ответа. Не стала смотреть, как ее слова достигли цели. Собрав остатки достоинства, Аделаида развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь, оставив его одного в полумраке с горьким привкусом ее правды. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Аделаида не побежала. Она пошла. Медленно, выпрямив спину, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь леденящей яростью. Ее слова висели в воздухе за ее спиной, как отравленные дротики, впившиеся в его самолюбие.

«Трус. Беглец. Пусть подавится ими», — думала она, сжимая кулаки. Пусть сидит в своем логове и пережевывает эту правду, пока не поймет, что я вижу его насквозь. Она ждала, что дверь распахнется, что его шаги громко зазвучат в коридоре, что он силой затащит ее обратно и докажет, что она ошибается. Но за спиной была лишь тишина. Глубокая, звенящая, пугающая. Он сумасшедший. Абсолютно безумный. Все эти дни он был другим — уязвимым, почти сломленным, позволял себе моменты слабости. А теперь он вел себя как настоящий тиран. Что с ним случилось за эти дни? Что превратило его из человека, который дрогнувшим голосом говорил о матери, в этого... этого монстра?

Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

* * *

Итан

Итан не двинулся с места. Секунду, другую. Воздух в комнате все еще вибрировал от ее присутствия, от запаха ее кожи, смешанного с ее гневом. И ее слова. Ее дерзкие слова.

«Трус».

Всего четыре дня понадобилось, чтобы сгореть дотла и возродиться из пепла. Первые два дня он провел в ярости — на себя, на мать, на весь мир. Но на третий день что-то щелкнуло. Он смотрел на свое отражение в витрине оружейного зала и вдруг осознал: он позволяет прошлому определять себя. Позволяет той давней боли диктовать, кем ему быть. Это было похоже на пробуждение. Он не просто пережил предательство — он выковал из него свою силу. И Аделаида... ее дерзость, ее неповиновение стали тем катализатором, что вернул ему эту память. Она смотрела на него не как на жертву обстоятельств, а как на равного соперника. И он наконец-то вспомнил, кто он на самом деле.

Уголок его рта дрогнул в едва заметном, непроизвольном спазме, в котором читалось нечто большее, чем просто раздражение. Не ярость бушевала в нем — ярость была простой, почти примитивной эмоцией. Это было нечто иное, более глубокое и знакомое. Та самая холодная, удушающая тяжесть в груди, что поселилась в нем с того самого дня, как она впервые назвала его «монстром», глядя на него не с подобострастием, а с вызовом, равным его собственному. Он медленно, почти церемониально подошел к столу, где стоял хрустальный графин с остатками виски. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, играл в гранях стекла, когда он наливал в стакан ровно столько золотистой жидкости, чтобы ощутить ее вес на ладони. Он вращал бокал, наблюдая, как огоньки камина пляшут в темной глубине напитка.

«Ты отступил, чтобы спасти себя. От меня».

О, как она заблуждалась.

Он отступил не потому, что испугался. Он отступил, потому что в тот момент, когда ее тело ответило