Развод на спор - Любовь Попова

Я застываю. Слышу его, и меня словно ударили в живот. Гнев поднимается, смешиваясь с бессилием. Как будто всё, что я сейчас пыталась сказать, он свёл к банальной измене.

Внутри меня клокочет: обида, злость, отчаяние. Хочется кричать, бить, ломать. Но я только смотрю на него, и в голове гремит одна мысль: он всё равно никогда не поймёт.

Я открываю рот, готовая возмутиться, оправдаться, крикнуть, что он ничего не понимает. Что всё сложнее, чем его примитивные подозрения. Но возмущение настолько сильное, что слова застревают в горле, будто комом.

Я поджимаю губы, ощущая, как они дрожат, и решаю больше не оправдываться. Хватит. Он всё равно не услышит. Если ему нужна боль — он её получит.

— Может, и хочу, — бросаю холодно, не мигая. — Знаешь… Савва мне тебя напоминает в молодости. Такой же горячий. Такой же несытный.

Слово «Савва» падает между нами, как искра в сухую траву.

Марк вскакивает мгновенно, словно его ударило током. Всплеск пламени высвечивает его лицо — перекошенное злостью, стиснутые челюсти, вены на висках. Он даже дышит тяжело, будто готов кинуться.

Я отшатываюсь, сердце колотится так, что заглушает всё остальное. От ужаса и упрямства одновременно я отползаю назад, прячусь в палатку, застёгиваю молнию до конца, дергаю за неё, пока пальцы не белеют. Будто этот тонкий слой ткани способен защитить меня от него, от себя самой, от всего, что между нами давно срослось болью.

Темнота внутри палатки душит, но я не рискую высунуться. Лежу, зажмурившись, кутаюсь в плед, стараясь не всхлипнуть.

И всё равно — сквозь шум ветра, треск костра, я слышу, как он роняет грубое, тяжёлое слово.

— Сука.

Глава 45. Марк Владимирович

— Милый, милый, — шепчет в ушко нежный голос Даши, горячее дыхание обжигает шею. — Вставай, вставай… я так по тебе скучала.

— Дашка… — выдыхаю, и сердце сразу бьётся быстрее. Ну слава Богу, одумалась. Сама ко мне в палатку залезла, сама целует. Трётся всем телом — мягким, родным, знакомым до дрожи. Такая сладкая, пахнущая домом, лесом и вишней. Всегда вишней.

— Всё у нас хорошо будет, понимаешь? — бормочу, прижимая её ближе, чувствуя под пальцами её бедро. — Не стоит это того, чтобы расставаться, не стоит. Нахрен всех, только мы с тобой важны.

— Милый, любимый… поцелуй меня, — её губы жадно ищут мои, тёплые, влажные.

Снимаю с неё штаны, ладонями сжимаю попку, упиваюсь её стоном. Тело вжалось в моё, горячее, извивающееся.

— Ты поняла, да? — шепчу в перерывах между поцелуями. — Мы должны быть вместе. Только мы.

Она вдруг останавливается. Смотрит в глаза странно, слишком спокойно.

— Ну что же ты не целуешь меня? Не любишь меня?

— Люблю, Дашка. Люблю… — отвечаю хрипло, крепче прижимая её.

— А меня все любят, — шепчет она, и в её улыбке что-то безумное. — Сейчас Саввушка с Тёмой придут и тоже меня любить будут. А вот и они…

Я резко оборачиваюсь и вижу, как в палатку нагибаются ещё двое — знакомые силуэты, знакомые ухмылки. Они тянутся к ней, к нам.

— Это что за хрень?! — кричу в голос, рвусь к кулакам, но воздух сжимается, становится липким, словно я в паутине.

Рывок. Вскрик. И я просыпаюсь.

Сижу, тяжело дыша, в своей палатке — совершенно один. Пот струится по вискам, сердце гремит в груди, будто готово разорвать рёбра.

Выбираюсь наружу — и вижу, как девчонки что-то готовят у костра. Огонь трещит, поднимает искры к утреннему небу. Запах дыма и хлеба, детский смех. Всё так реально, так обыденно… что мой сон кажется ещё страшнее. Потому что первая часть вряд ли станет реальностью в ближайшее время.

Я вылезаю из палатки, моргаю на утренний свет. Воздух чистый, холодный, пахнет дымом и мокрой травой. Девчонки сидят у костра: Тома здоровается сдержанно, почти официально:

— Здрасте.

А вот Тася даже головы не поворачивает, демонстративно отводит взгляд.

— Что, пап, после предательства, как после убийства, кошмары снятся?

Слова бьют больнее пощёчины. Я выдыхаю сквозь зубы, но промолчать не даётся.

— Тася, прекрати, — шипит Даша и кладёт на колени дочку ладонь, утихомиривая. Потом поднимает взгляд на меня. — Садись, Марк. Чай попей с нами. Тася накупила всякой дребени, так что будем кушать печенье.

Я смотрю на неё, и дыхание перехватывает.

Не выспавшаяся, в простом спортивном костюме, который явно купила наскоро, на скорую руку. Волосы распущены, падают на плечи, спутанные, чуть влажные от сырости. Ни грамма косметики. Кожа бледная, но от этого взгляд кажется чище, резче. Такая простая. Настолько простая, что обжигающе красивая.

Я давно её такой не видел. Всегда она собиралась: макияж, платье, прическа, каблуки. А сейчас — будто сняла все маски, оставила только себя настоящую. Ту, в которую я влюбился.

— А когда мы домой? — ворчит Тася, откусывая печенье, крошки осыпаются ей на колени. — Мне если честно уже надоело тут.

— Дочь, ты же только проснулась. Чего за истерики с утра, — Даша устало вздыхает и отодвигает от лица волосы.

Я не могу оторваться. Она и правда красива именно так — без прикрас, без чужих взглядов, без всех этих игр. Смотрю и думаю, что вот он, мой дом. Не стены, не квартира, не бои, не клубы. А эта женщина в спортивном костюме у костра.

И самое больное — я уже не уверен, пущена ли туда дорога обратно.

Костёр трещит, искры уносятся в небо. Я держу кружку с горячим чаем, но пальцы всё равно дрожат — не от холода, от напряжения. Даша сидит чуть поодаль, волосы растрёпаны, простая спортивная кофта обрисовывает плечи. Она такая живая и настоящая, что хочется смотреть и не отводить глаз.

— Тут недалеко есть минеральные пещеры, — говорю, чтобы разрядить обстановку. Голос звучит спокойнее, чем я сам себя чувствую. — И подвесной мост через ущелье. Красиво. Но если вы хотите домой…

— Я бы посмотрела, — тихо отвечает Тома, глаза её блестят в свете огня.

Тася поджимает губы, сверлит меня взглядом:

— Так нечестно. Опять врёшь?

Я усмехаюсь криво, делая глоток чая.

— Сможешь убедиться только если дойдём туда.

Поворачиваюсь к Даше.

— Даш, ты как?

Она опускает