Израненные альфы - Ленор Роузвуд

стекающую из раны на голове. — Мы добрались до тебя слишком рано, чтобы начался стокгольмский синдром.

— Ага, — кряхтит Виски, вытирая кровь с носа тыльной стороной ладони. — Эти ублюдки совершили по меньшей мере двадцать преступлений, караемых повешением, за последний час.

— Преступлений, за которые вешают, — автоматически поправляет Чума, потому что, видимо, даже посреди противостояния он не может удержаться от того, чтобы быть педантичным придурком. — «Повешенные преступления» подразумевает, что повесить можно сами преступления.

Виски моргает, глядя на него.

— Я думал, правильно «висячие».

— Нет, не висячие.

Виски ухмыляется во все зубы, несмотря на кровь.

— Это не то, что ты говорил прошлой ночью.

Чума закатывает глаза так выразительно, что я вижу это отсюда.

Тэйн прочищает горло; звук резок в напряженном воздухе.

— Да, как бы я ни наслаждался этими маленькими дебатами день за днем вечно, не мог бы ты перейти к сути и сказать мне, почему я не должен позволить Валеку прикончить этих психов?

— Попробуй, — шипит Ворон сквозь зубы, и я вижу, как его палец сжимается на спусковом крючке.

— Не надо!

Крик Козимы встряхивает нас всех. Теперь она смотрит на Чуму; эти фиолетовые глаза светятся чем-то средним между вызовом и отчаянием. Все еще не совсем здесь — я вижу это по тому, как она моргает слишком медленно, по легкой дрожи в руках — но борется, чтобы вынырнуть.

— Это я накачала тебя наркотиками, — говорит она, голос сильнее, чем я ожидал, учитывая ее состояние. — Они просто оказались втянуты в это.

— Чушь собачья, — рычу я, прежде чем успеваю себя остановить. Ни за что, блядь, я не позволю ей взять на себя вину за это безумие.

Гео фыркает, его шрамированное лицо искажается в презрительной гримасе в сторону Чумы.

— У девчонки не все дома, как ты сам сказал, ваше высочество, — титул сочится ядом, достаточным, чтобы убить лошадь.

— Он прав, — говорит Ворон, не сводя глаз со своей цели. — Дайте ей уйти, и мы сдадимся.

Козима свирепо смотрит на них, но я вижу, что они делают. Гео и Ворон пытаются защитить ее. И в кои-то веки мы все на одной волне.

Тэйн колеблется, его темные глаза бегают между нами и Чумой.

— Тебя похитили. Тебе решать, — говорит он Чуме.

Тишина натягивается, как струна. Чума изучает нас, эти холодные голубые глаза впитывают каждую деталь. Я практически вижу, как крутятся шестеренки в его расчетливом мозгу.

— Ты не можешь всерьез рассматривать возможность спустить им это с рук, — говорит Валек, и теперь в его голосе слышится грань. Опасная. Такого рода, которая обычно предшествует тому, что кому-то вскрывают горло, как конверт.

— Вовсе нет, — медленно говорит Чума, и от чего-то в его тоне волосы у меня на затылке встают дыбом. — Но я месяцами пытался найти кого-то, кто был бы одновременно достаточно квалифицирован и суицидален, чтобы заменить нас.

Какого хрена?

— И я должен признать, — продолжает он, ухмылка играет на его окровавленных губах, — какой бы идиотской и бессмысленной ни была эта маленькая затея, она доказывает уровень мастерства, который ни один из других кандидатов до сих пор не продемонстрировал.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — спрашивает Виски, озвучивая то, о чем мы все думаем.

Ухмылка Чумы расширяется во что-то, что можно было бы с натяжкой назвать улыбкой, если прищуриться и иметь травму головы.

— Джентльмены, — говорит он своим товарищам по стае, разводя руки, словно преподносит гребаный подарок, — полагаю, мы только что нашли новый Отряд Призрачных Альф.

Глава 29

РЫЦАРЬ

Призрак поднимается.

Кровь капает из плеча, где мои когти прошли насквозь.

Грудь тяжело ходит.

Но эти глаза…

Чёртовы глаза всё ещё смотрят на меня так, будто он знает.

Будто пытается дотянуться до чего-то, чего больше нет.

ЛУНА.

Нужно найти луну.

Её запах зовёт через пустыню.

Сладкий. Идеальный.

Тянет, как притяжение.

Двигаюсь к ней.

Призрак перекрывает путь.

Руки снова двигаются.

Странные знаки.

Пальцы рисуют в воздухе невидимые картины.

Не понимаю.

И не хочу понимать.

Бью.

Он уклоняется.

Едва.

Хватает обломок металла из поезда.

Острый край сверкает на солнце.

Думаю — атакует.

Наконец.

Но нет.

Падает на колени.

Пишет на песке.

С-Т-О-Й

Буквы.

Как те, что я писал на стене.

Как те, что он писал кровью.

Остановиться?

Что остановить?

Защищать Козиму?

Искать Козиму?

Быть тем, кто я есть?

Рычание растёт в груди.

Глубокое. Злое.

Он смотрит на меня.

С надеждой.

Будто буквы что-то значат.

Будто меняют что-то.

Нет.

Опускаюсь на землю.

Царапаю свой ответ.

Н-Е-Т

Его глаза расширяются.

Облегчение на изуродованном лице.

Думает, мы говорим.

Думает, достучался.

Тупой альфа.

Бросаюсь, пока он не написал ещё лжи.

Сбиваю.

Мы снова катимся по песку.

Его кровь смешивается с моей.

Всё красное.

Но запах Козимы сильнее.

Тянет сильнее.

Отбрасываю его.

Бегу.

Ноги вязнут в песке.

Металлическая рука искрит.

Но важно только⁠….

Там.

Она там.

Серебряные волосы на солнце.

Фиолетовые глаза.

Стоит.

Будто ждала.

— Козима…

Пытаюсь сказать.

Выходит только рычание.

Она улыбается.

Тихо. Печально.

Тянется ко мне.

Бегу быстрее.

Но она не ближе.

Как лунный свет по воде.

Видна.

Недосягаема.

Призрак сбивает меня.

Мы падаем в дюну.

Песок взрывается вокруг.

НЕТ.

Она прямо там.

ПРОСТО ТАМ.

Отбрасываю его.

Смотрю.

Её нет.

Нет.

Другая.

Мир плывёт.

Как акварель под дождём.

Вижу её.

Свернувшуюся.

Где-то ещё.

В месте, светящемся серебром.

Как внутри луны.

Стены из перламутра.

Воздух — как сон.

Колени к груди.

Волосы закрывают лицо.

Бледная кожа.

Маленькая.

Хрупкая.

Прячется от мира.

И я там.

Но не… не так.

Смотрю на руки.

Обычные.

Без металла.

Без когтей.

Без шрамов.

Трогаю лицо.

Маски нет.

Кожа.

Губы.

Щёки.

Глаза без шрамов.

Зубы не острые.

Человек.

Я… мёртв?

Это смерть?

Иду к ней.

Под ногами мягко.

Как облака.

Везде цветы.

Белые.

Лунные цветы.

Срываю один.

Ещё.

Ещё.

Собираю.

Бережно.

Не знаю зачем.

Просто правильно.

Когда дохожу — руки полны.

Становлюсь рядом.

— Козима?

Рот шевелится.

Знаю, что шевелится.

Чувствую это.

Губы двигаются.

Как?

Здесь — только здесь — слова должны существовать.

Не звук.

Но что-то между нами.

Она не поднимает взгляд.

Сидит, сжавшись в комок.

Защищается от всего.

Даже от меня.

Особенно от меня, может быть.

Я монстр.

Но посмотри на цветы в моих руках.

Посмотри на нее.

Тянусь медленно.

Кладу их рядом с ней.

Один за другим.

Выкладываю кругом вокруг ее маленькой фигурки.

Белые лепестки на серебряном свету.

Красота окружает красоту.

Может быть, они сохранят ее