Арлекин - Анна Есина

— Твоя первая была такой же?

Скользкий гад нехотя перевел взгляд на Демона.

— Да к чему мне тебя убивать? — вдруг спросил тот, точно в ответ на мысли крепыша с изуродованной физиономией. — Я просто понять хочу, как ты борешься. Сколько их было? У меня, например, больше десяти. И каждой было мало. Слишком рано заканчивалось веселье.

Андрей, раз уж они условились так его называть, вновь замычал, но теперь уже с интонацией, в которой угадывалось обещание, мол, кричать и звать на помощь не буду.

Демон легко поддался на уговоры, поддел ножом полосу скотча, надрезал и резко дёрнул, отклеивая от лица.

Алина вспомнила, как то же самое он проделал с ней, и обхватила себя руками за плечи.

— Иногда... иногда я закрываю глаза и представляю, каково это — поддаться, — голосом искусителя продолжил Саша. — Каково это — дать волю той части себя, которая хочет сломать, причинить боль, доказать что-то. Ты думаешь, я осуждаю тебя? Нет. Я понимаю. Понимаю, как никто другой. Эта жажда... она как болезнь. Как опухоль, которая растёт и растёт, пока не заполняет всё внутри. И ты уже не можешь остановиться. Ты не хочешь останавливаться.

— Хочу, — неожиданно вступил в разговор «Андрей». Голос сиплый, прокуренный, мерзкий до самого последнего звука. — Хочу быть нормальным. Но не выходит. А когда с ними, — он мотнул головой в сторону Алины, словно намекая на весь женский род, — вообще замыкает. Трахнуть хочу, но как такую трахнешь?

— Силой, — подсказал Демон, с тем же гнусным вожделением поглядывая на Лису, — они иначе не понимают.

— Я пробовал, — печально согласился «Андрей», — так она дралась, как мужик. Нос мне сломала и чуть импотентом не оставила.

— Да, такая может, — с сочувствием проговорил Саша. — Ты поэтому переключился на девочек?

— С ними проще, — прошамкал маньяк. — Они верят в твои истории, внимательно слушают, даже пожалеть могут. С последней мы долго общались, я даже подарки ей делал. Она считала меня другом.

— А ты был им? — в поддержание разговора спросил Демон.

— Конечно! Я заботился о ней и хотел, чтобы и она относилась ко мне с той же теплотой.

— Сколько ей было?

— Двенадцать.

— Хм, вполне взрослая по теперешним меркам, — Саша будто и впрямь так считал. — Что между вами было?

— А между вами? — насильник указал глазами на Алину.

— Нос её видишь? Моя работа, слишком много болтала.

— Почему она здесь с тобой?

— Хочу, чтобы знала, какой я. Надоело таиться и прятаться, корчить из себя что-то.

«Андрей» замер, переваривая услышанное. Задумчиво поднял руки к шее, поскреб ошейник, хищно облизнулся, поглядывая на бедра Алины.

Чаша гнева переполнилась. Лиса вскипела, ярость пушечным залпом ударила по нервам. Слушать их диалог было невыносимо, пускай она и понимала, что это всего лишь игра со стороны Демона, что он в действительности не относится к женщинам, как к соблазнительным кускам мяса, в которые при желании можно вонзить зубы.

И что-то внутри неё надломилось. Та самая частичка, отвечающая за сверхспособности. Она буквально ощутила прилив бешеной энергии и дальше действовала по наитию. Схватила Демона за правую руку, усиливая блеклое сияние синих полос на ней, потом потянулась другой к изуродованной глубоким шрамом щеке и откинула голову.

Поток видений был стремительным как горная река.

Серый осенний день в маленьком дворе. Толя — вот как по-настоящему зовут педофила — худенький мальчик с бледным лицом, стоит у старой яблони с почти голыми ветвями. Его тонкие пальцы нервно перебирают по коре дерева. Другие дети, шумная ватага из шести-семи ребят, играют в салки возле песочницы.

Их смех и крики эхом отражаются от стен обветшалого двухэтажного барака. Толя часто болеет, его мучают мигрени. Активные игры лишь усиливают приступы, поэтому он опасается прыжков и бега. Но ему так хочется присоединиться. Очень хочется.

Жаркий летний полдень. На площадке всего несколько детей. Игра в «партизанов» началась как обычное развлечение. Толю, самого слабого из всех, выбрали «фашистом». Старший мальчик, Васька, сын дворника, предложил подвесить «предателя» на ветке старого тополя.

Веревка больно впивается в руки. Толя чувствует, как темнеет в глазах. Земля уплывает куда-то вниз, а голоса детей становятся всё тише и тише. Когда он приходит в себя, рядом никого нет. Только ржавая цепь от качели скрипит на ветру.

После этой жестокой забавы мальчик неделю пролежал в больнице. С тех пор он изменился, словно поделился надвое.

Холодный мартовский день. Маленький двор пустует. Толя видит, как соседская собака, рыжая дворняга по кличке Дружок, носится по двору и оглашает окрестности громким лаем.

Звуки мальчика раздражают, они усиливают головную боль. Толя подзывает пса к себе куском булки, а пока животина жадно грызёт угощение, несколько раз ударяет её кирпичом по голове.

Сознание его плывёт, картина перед глазами меркнет. Когда снова приходит ясность, правое плечо горит болью, а у его ног лежит растерзанное тело Дружка.

Толя лежит в сугробе, дрожа от холода и страха. Этот момент отпечатывается в его памяти навсегда — кровавые розы на девственно белом снегу. Он пытается оттереть кровь с рук, но она будто въелась под кожу и пропитала саму его душу.

Школьный спортзал наполнен запахом пота и старых матов. Толя стоит в стороне, наблюдая, как другие дети прыгают через козла. Учитель физкультуры, грузный мужчина с красным лицом, кричит на него: «Что ты там стоишь как столб?»

Девочки смеются, показывают на него пальцем. Он ненавидит девочек. И вообще всех детей. Друзей у него нет.

Поздним вечером четырнадцатилетний Толя часто сидит у окна в кухне. Он рисует в тетради странные картинки — людей в необычных позах, связанные фигуры. Фантазии становятся всё более мрачными.

Он представляет себя тем, кто контролирует ситуацию, тем, кто вершит судьбы. Фоном слышится плач младенца, это надрывается его младшая сестра. Она как тот пёс, которого он убил в детстве — крики причиняют физический дискомфорт. Он представляет, как бьёт малышку головой о стену и вопрошает: «Нравится тебе так? Нравится?!»

От этой фантазии теплеет на сердце. Лунный свет падает на его лицо, делая его черты более резкими. В этих ночных бдениях зарождаются первые ростки того, что позже станет его одержимостью.

Густой туман окутывает улицы, превращая их в призрачные лабиринты. Толя крадётся вдоль стен, его тень сливается с мрачными фасадами домов. Холодный ветер пробирает до костей, но ему нравится это ощущение — оно делает его частью ночи.

Редкие