Искушать плейбоя (ЛП) - Наташа Мэдисон

В одну прекрасную ночь в Нью-Йорке, на крыше Эмпайр-стейт-билдинг, я могу поцеловать свою невесту, когда она рассказывает всем, что наконец-то соблазнила плейбоя.

Глава двадцать восьмая

Кейли

Три месяца спустя

Я сижу на диване, и слёзы текут по моему лицу. Моё тело выглядит почти по-прежнему, за исключением того, что мои сиськи стали больше, а в животе у меня баскетбольный мяч, точнее, что лучше, конечно, во мне сын Ноя.

Да, верно. Месяц назад мы ходили на УЗИ. Что ж, тут никакой ошибки.

Как только они прикоснулись датчиком к моему животу, стали видны раздвинутые ножки моего маленького человечка и болтающийся пенис. Ной вскинул руки вверх, будто только что выиграл в лотерею.

— Мне нужна фотография. Мой ребёнок отлично упакован, — сказал он доктору, которого шутка вовсе не повеселила. — На самом деле, сделай десяток. Мне нужно разослать их своим друзьям.

Я была просто загипнотизирована тем, что внутри меня на самом деле растёт человек.

Теперь я сижу и жду, когда Ной вернётся домой. Мне не приходится ждать слишком долго, как он врывается в дом с беспокойством и паникой на лице.

— Боже мой, ты в порядке? С ребёнком всё в порядке? — он садится передо мной, кладёт руку мне на живот, и малыш брыкается, как только понимает, что его отец рядом. Ной вытирает мою щёку от слёз, которые катятся вниз.

— Смотри, — говорю я ему, указывая на пакет из Макдоналдса. — Посмотри, что твой сын вынудил меня купить, — я всхлипываю, пока он наклоняется и открывает пакет, обнаруживая, что в нём восемь чизбургеров. Не один, не два, а чёртовы восемь.

— Что? — он смотрит на пакет с ухмылкой, потом улыбка становится шире. — Ты съела что-то из этого?

— НЕТ… пока нет. Но я хочу, — я выхватываю у него пакет, подношу к носу. Я протягиваю руку, вынимаю один бургер и открываю его. — Я ненавижу мясо, я ненавижу молочные продукты, — ною я, кусаю и испускаю стон, — но твой ребёнок хочет этого. Моя единственная тяга — это мясо. Неужели этот малыш не может хотеть, я не знаю, брюссельской капусты? Или, допустим, шпинат, — я откусываю ещё один кусочек, затем ещё один и приканчиваю третий. — Почему это так хорошо? — мямлю между жеванием. Мой рот набит чизбургером.

— Пироженка, ты же знаешь, это нормально. Так сказал врач, — Ной смотрит на меня, похлопывая ладонью по моему колену, и кладёт другую руку мне на живот. — Ты заставила меня съесть пять бутербродов с сыром Филадельфия на прошлой неделе, просто чтобы ты могла понюхать его, — напоминает он, и ребёнок пинает его руку, поэтому он наклоняется, целует мой живот и говорит: — Эй, боксёр, ты можешь дать своей маме отдохнуть, пожалуйста?

Ребёнок толкается, пинает и бьёт кулаками. Я смотрю на Ноя.

— Держу пари, ты ему понравишься больше, чем я, — мои глаза начинают гореть, и я быстрее смаргиваю. — Я мама. Предполагается, что дети должны любить мам больше. То есть посмотри на меня, — я гляжу вниз на свой живот. — Он во мне. Он должен любить меня больше.

— Кейли, — Ной садится рядом со мной, а затем увлекает меня за собой. — Он будет поклоняться земле, по которой ты ходишь. Ты будешь причиной того, что он улыбается, а его глаза загораются. Ты будешь всем его миром.

Я глотаю слёзы.

— Ты так думаешь? — спрашиваю я его, пока малыш выполняет трюки у меня в животе.

— Нет, я знаю, — он наклоняется, чтобы нежно поцеловать меня в губы. — А теперь как насчёт того, чтобы я отвёл тебя наверх и помог принять ванну? — он чмокает меня в щёку, потом в челюсть.

— Ты присоединишься ко мне? — подкалываю его. Я думала, что как только мы поженимся и погрузимся во всякие брачные штуки, секс прекратится. Я была неправа. У нас его больше, чем когда-либо. Единственное, о чём мы беспокоимся, так это о том, в каких позах мы можем это делать. О миссионерской не может быть и речи, так как мне мешает живот, но мы всегда придумываем что-то интересное.

— Это вообще вопрос? — бросает он, вставая и направляясь к лестнице.

— Подожди! — кричу я, прежде чем он успевает уйти дальше. — Бургеры, — говорю я, взмахивая рукой в воздухе, и он поворачивается, чтобы вернуться к столу.

— Ты собираешься взять с собой бургеры в ванную? — спрашивает он, поднимаясь по лестнице.

Я склоняю голову набок.

— Нет, глупый, от этого они промокнут. Я собираюсь съесть их после.

— Всё, что захочешь, пироженка, — вот так я чувствую себя ещё более влюблённой в него. — Нам не стоит наполнять ванну слишком сильно. В прошлый раз мы чуть не затопили кухню.

— Это всё твоя вина. Ты дразнил меня до бесконечности, — я улыбаюсь, думая о том, как он влез в ванну и решил «помыть» меня.

— Я хотел убедиться, что киска очень чистая. Это не моя вина, что мыло стало скользким, и мне пришлось тереть всякие места, — он наклоняется, облизывая моё ухо. — Ты любила каждую секунду этого, — его горячие слова в моём ухе заставляют тело дрожать. — Ты хочешь этого снова: я мою твою киску, мои пальцы входят и выходят из тебя, пока ты держишь ноги по обе стороны ванны, открытые для меня, твой клитор… — это последнее, что он успевает сказать, потому что я поворачиваюсь и атакую его рот своим. И заставляю его мыть меня, пока я не тянусь к нему и не скачу на нём так сильно, что на этот раз мы действительно заливаем кухню.

Я сижу посреди кровати, когда Ной, наконец, поднимается наверх после того, как служащий, разобравшийся со всем этим беспорядком, уходит.

— Господи, ты всё это прикончила? — изумляется он, глядя на пустую коробку из-под пиццы передо мной.

— Это не я, это ребёнок, — я начинаю чувствовать, как наворачиваются слёзы. — Я не хотела её есть. Я сказала ему, что это нехорошо, — я потираю свой полный живот, чувствуя, как мой мальчик ходит внутри колесом.

— Дорогая, — говорит Ной, подходя ко мне ближе, — это не имеет значения. Просто в следующий раз мне придётся заказать две пиццы для любителей мяса вместо одной, — успокаивает он, открывая овощную и обнаруживая всё в целости и сохранности. — То, что каждый делает для своих детей, — говорит он, поедая вегетарианскую пиццу.

— Как ты думаешь, нам следует устроить детскую вечеринку? — я поворачиваюсь на бок,