Феромон - Кейтлин Морган Стунич

Абраксас движется. Я очень быстро понимаю, что нахожусь у него на спине, что он, по сути, привязал меня к себе своим хвостом. Он идет в человеческой форме — или как вы там хотите это назвать, когда он ходит на двух ногах вместо четырех — и он кажется более чем восстановившимся после вчерашней встречи со смертью.

Он гладкий. Ловкий. Светящийся. Сила скручена в напряженных мышцах.

— Какого…? — стону я, пытаясь высвободиться из его хватки.

У меня нет ни единого шанса когда-либо переиграть этого парня. Он не просто в два или три раза сильнее меня; он, блин, раз в пятьдесят сильнее меня.

Он смотрит вверх на массивное дерево, а затем выпускает когти из костяшек. Без особого усилия он карабкается вверх по стволу, вырывая ленты древесины из коры, пока без труда взбирается на него. Я подавляю крик, когда мы поднимаемся на пятьдесят футов, сто, выше, а затем мы на ветке дерева, и он приседает, подергивая хвостом позади себя.

— Что ты… — начинаю я, но он меня перебивает. Я все еще ношу переводчик, но каким-то образом он понимает, что я говорю, в любом случае.

Начинаю думать, что он знает английский намного лучше, чем показывает. Я бы очень хотела знать, откуда он его знает.

— Тсс, самка. Охота.

Я смотрю через его плечо вдоль ветки на птицу с оранжево-золотым оперением и закрученным хвостом. Она похожа на ту, что я видела вчера вечером, но она не светится. Вместо этого она свернулась в гнезде, сделанном целиком из мертвых насекомых с блестящими экзоскелетами. Я не уверена, как гнездо держится вместе, но оно красивое, мерцающий круг из бирюзового и фиолетового хитина.

Абраксас крадется по ветке, пока я изо всех сил стараюсь не смотреть вниз. Не то чтобы у меня была дрожащая боязнь высоты или что-то в этом роде, но мы очень высоко. На высоте небоскреба. Кроме того, последнее воспоминание, когда я была в сознании — мы только что трахались. И еще, возможно, моя вагина светилась.

Это внезапный поворот событий.

С низким рычанием Абраксас срывается с места по ветке, пугая птицу — или чем бы это ни было — и заставляя ее взлететь. Она падает к земле, и он следует за ней, спрыгивая с дерева и распахивая крылья в стороны. Я не могу сдержаться: я визжу как маленькая сучка. Ветер хлещет моими волосами по лицу, жалит глаза и прилипает к губам.

Абраксас складывает крылья обратно и переходит в пике, падая к земле с такой яростной скоростью, что у меня кружится голова. Мой желудок оказывается в горле, словно я на американских горках или что-то в этом роде.

Птица ударяется о землю и пытается убежать, как страус или эму. Абраксас врезается в нее, хватая ее за шею своей массивной пастью. Кровь брызжет на землю, и я борюсь с волной травмы, вызванной ПТСР от вчерашнего инцидента с почти проглатыванием.

Быстрое встряхивание добычи, и Абраксас, кажется, удовлетворен тем, что она мертва.

— Что… что за хрень? — шепчу я, но он не отвечает.

Он не может. Он опускается на четвереньки и бежит трусцой в лес с мертвой птицей, зажатой в челюстях. Тени мелькают вокруг нас, размытые пятна чернильной тьмы, которые пачкают жизнерадостный лес и лучи солнечного света, пробивающиеся сквозь деревья. Его тени. Как те существа прошлой ночью, которые пытались его съесть, этот мужчина размывает границы реальности самим своим существованием.

Корабль появляется в поле зрения — его корабль, в частности — и у меня странное чувство, словно я только что вернулась домой.

Это меня пугает. Это пугает меня до усрачки. Помните: я здесь всего десять дней по меркам этой планеты. Меня похитили. Меня чуть не продали в сексуальное рабство. Джейн где-то там. Юриста проглотил червь-слизняк. Сумасшедший принц-мотылек преследует меня. Меня чуть не приковали к стене борделя. Меня проглотили.

Это не мой дом; это враждебная инопланетная планета.

Абраксас запрыгивает в корабль, выплевывая труп птицы на пол, а затем осторожно ставит меня на ноги. Я покачиваюсь мгновение, хватаясь руками за его хвост, чтобы устоять. Он терпеливо ждет, пока я обрету равновесие, расплывается в ухмылке своей массивной пастью, а затем направляется в ванную.

Я просто чувствую, как глаза Ноль-Один-Ноль-Один сверлят мне спину. Эм, если не глаза, то, полагаю, ее курсор? ХЗ.

Я резко оборачиваюсь и вижу обличающий текст, парящий на экране.

«Что, черт возьми, случилось с тобой прошлой ночью?!» — требует она, и я вздыхаю.

Ни за что на свете я не скажу ей, что трахнула Абраксаса, но я могу сказать частичную правду, не так ли?

— Он полностью исцелился. Готов к действию, — я показываю большой палец вверх, который она не может видеть.

«Он исцелился? Значит, ты нашла противоядие?» Если бы она не была случайным компьютером, работающим на солнечной энергии, который я сильно подозреваю в том, что он чат-бот с ИИ, я бы нашла ее энтузиазм очаровательным. — «Я знала, что мои люди были пионерами сохранения и медицинской науки».»»

— Эм, да. Отличная работа.

Я поворачиваюсь и следую за Абраксасом в ванную. Он «горгулит» (я только что придумала это слово) рядом с ванной, когтистые руки обхватывают края, крылья плотно прижаты, голова опущена к воде. Этот его длинный язык жадно лакает, пока он поднимает глаза на меня.

Жар заливает мои щеки. Я без штанов, кстати. Не по своей воле. На мне белые космические ботинки и рваный розовый топ, который едва прикрывает сиськи. У меня есть доказательства вчерашнего соития между бедер и, вполне возможно, светящаяся вагина. Как я могла не покраснеть?

Парень сделал мне гнездо и исполнил какой-то примитивный брачный танец у смотровой площадки. Кто бы не влюбился? Безусловно, есть варианты парней и похуже. Только это не ощущается так, будто мы парень и девушка. Ощущение такое, будто мы женаты, с картой Costco в руке, и подписываем ипотеку на тридцать лет.

Просто… глубже, чем все это.

— Приятно видеть, что тебе лучше, — звучу ли это неловко? Я звучу неловко.

Это самое странное утро после, которое я когда-либо испытывала в своей жизни. Я снимаю переводчик с головы и подхожу к нему, но вся наша атмосфера теперь другая. Я чувствую это своим, ну, всем своим существом, когда приближаюсь к нему.

Он смотрит на меня сверху вниз глазами, похожими на драгоценные камни, его рот исчез на эбеновом лице, когтистые руки все еще сжимают край ванны. Когда я наклоняюсь вперед, чтобы надеть на него