Цветы барбариса - Стелла Майорова

Пальцы слипались от пота, хотя руки были ледяные. Я не нажимал.

Ссал, да.

Я зажмурился. Перед глазами снова мелькнуло ее дикое лицо. Как она стояла передо мной на коленях. Как цеплялась за меня. Как выла. Я слышал скрип ее ногтей о джинсовые штанины. И ее отчаянный плач…

И вот теперь стоял как гребаный пес под дверью. Не зная, примет ли обратно.

Гаечный ключ мне в глотку…

Я все-таки нажал.

Раз.

Два.

Тишина.

Вдохнул медленно. Выдохнул будто на дыбе.

А если она снова исчезнет? Насовсем?

Я дернулся и забарабанил кулаками по двери.

— Варя! Варя! Блядь, Варя!

Сердце пиналось как бешеное. Словно почувствовало ее за дверью.

Шаги. Щелчок.

Дверь дернулась. Скрипнула. И открылась.

Она стояла босая, в светлой футболке до середины бедра, с растрепанными волосами, с кругами под глазами. Моя футболка? Или нет? Какая, к черту, разница, если я смотрю на нее и не могу дышать. Как будто вот здесь, на пороге, остановилась вся моя гребаная жизнь.

Она подняла на меня глаза — и все.

Меня скрутило. До кончиков пальцев. До пищевода. До последнего захлебнувшегося в груди вдоха.

Вот она.

Вся моя тоска. Вся моя вина. Моя ненависть и моя любовь.

Варька.

Эти мои чертовы васильковые глаза…

Голые, уставшие, беззащитные.

В них был и страх.

И усталость.

И боль.

И что-то, что разбило меня к чертовой матери.

Тоска хрустела между нами, как лед под ногами. Воздух был густой, будто липкий мед, в котором кто-то утопил все наши слова.

Я не знал, как начать. Что сказать. Чем заглушить все внутри, что шевелилось и выло.

— Привет, — выдавил я. Голос треснул пополам. Глотка тесная стала.

Она молчала. Смотрела на меня. Я не понимал, о чем она думает. Прогонит теперь осла…

Я не дотрагивался. Не имел права. Просто смотрел.

— Я…

Я сделал шаг вперед.

Она не отступила. Стояла, как вкопанная. И только слезы катились. Медленно. Беззвучно.

Слова застряли, будто гвоздь в горле. Я втянул воздух, опустил голову.

— Я сдох без тебя.

Она стояла. Дышала. Не сводила с меня глаз.

Я чувствовал, как в груди что-то надорвалось. Треснуло по швам.

— Я, блядь, сдох без тебя, слышишь? — выдрал из самой груди — и задохнулся. Подавился воздухом, слезами, соплями.

Я пытался сглотнуть их и свой колючий кадык.

— Варька…

Ее губы дрогнули. Щеки вспыхнули.

— Прости меня, родная.

Ее лицо вдруг дернулось, словно я влепил ей пощечину. Я сглотнул. Вспомнил первый раз, когда целовались по дурости.

— Скажи, что мудак. Что ненавидишь. Дерись. Ори. Расцарапай глотку. Да хоть перегрызи, я слова не скажу. Не гони только. Не гони, я больше не могу…

Она сделала шаг ко мне.

И все внутри меня затрещало.

Я видел: она тоже больше не выдерживала.

Двое. Потерянные. Изрезанные. Уставшие до невозможности.

Но все еще отчаянно тянущиеся друг к другу.

Я взял ее холодные ладони и приложил к своим щекам. Горячо. Нежно.

Я дома…

Вжимал пальцы в кожу, чтобы чувствовать ее. Чтоб она меня почувствовала тоже.

По ее щекам рухнули тяжелые капли.

Такие же потекли по моей носоглотке.

Только бы я не потерял ее насовсем, только бы смог выпросить прощение.

Потому что иначе — конец.

Я рухнул перед ней на колени, обхватил дрожащие голые ноги. Пол под ними был ледяной, жесткий, будто специально хотел вдавить мою вину глубже в кости. Я был виноват до чертей. То мерзкое слово до сих пор жгло язык. Я услышал собственные всхлипы, такие, что стыдно было бы любому мужику. Я стискивал ее руками и плакал, как сопливый ребенок. Уткнулся лицом в живот и задыхался от ее теплого знакомого запаха и сраного стыда, пока она обнимала мою голову.

Мы стояли на пороге, сломанные, перепачканные болью, прижавшись друг к другу как два утопленника, выброшенные одной волной.

Эпизод 39. Я тебя за всех любить буду!

Варя

Я вцепилась в него так, будто от этого зависела моя жизнь. Может, так оно и было. Я прижимала его лицо к своему телу. Давила на затылок жадно, как безумная. Утопала в нем пальцами.

Он был горячий. Настоящий. Здесь.

Я без него голодала.

Мерзла.

И он пришел.

Я больше не хотела его отпускать.

Эгоистично. Капризно.

Вот бы так можно было…

Он поднялся с пола, подхватил меня на руки, как ребенка, понес в комнату. Я обвила его ногами, прижалась, будто хотела врасти в него. Он был в куртке, в ботинках, пах улицей, ветром, собой. А я в одной футболке, голая под ней, голая перед ним, обесточенная. Кожа липла к ткани, а сердце дергалось.

Он сел на диван и притянул меня к груди. И я легла на него, как кошка, вжавшись лбом в его шею. Он гладил мне волосы, лицо, укачивал, шептал что-то невнятное. И с каждым шорохом его пальцев по моей коже шли волны мурашек. И боли.

— Прорвемся, Барбариска, — терся губами о макушку. — Все будет. Без дерьма будет.

Он говорил и говорил, тепло, надрывно, будто молитву читал, будто заговаривал нас на счастье, которого не будет. Его руки терялись в волосах, сердце стучало гулко, отчаянно. Он был моим якорем, и при этом сам тонул.

А я не отвечала. Потому что не могла. Слова упирались в горло, и только слезы катились, медленно, беззвучно. Горько, как яд. Я тихо всхлипывала, и каждый мой вдох будто резал его изнутри. Он дышал шумно, глубоко, как зверь, загнанный, но решивший жить. Я держалась за него, вжималась в грудь, цеплялась пальцами за ткань куртки, и чувствовала, как умираю.

Он обнимал ладонями мои щеки, целуя их. Рисовал будущее, где были мы. Где он просыпается рядом, гладит мои лопатки, варит кофе. Где мы смеемся, спорим о сериалах, обнимаемся на кухне среди крошек.

Где он дома. Где я не одна.

Я лежала на нем, слушала, как его сердце грохочет в груди, и чувствовала, как оно давит, будто мы оба в одной тесной клетке. Каждая его ласка была как новая ссадина.

Внутри не было крика, только тихий, вязкий ужас: я задыхаюсь.

Мне казалось, что мы тонем в этой любви, цепляясь друг за друга под водой. Он жадно держал меня, я вонзалась в него ногтями, а над нами уже захлопнулась поверхность. Мы махали руками, пытаясь спастись, но чем сильнее держались друг за друга, тем глубже тянуло вниз.

Грудь сжимало