"Л" значит Лили. Часть I - otium

Люциус Малфой — девчонки о нем рассказывали, и Поттер с Блэком тоже… Это же один из сторонников Того-Кого-Нельзя-Называть! Она и не знала, что Северус с ним знаком, да еще и так близко… берет у него деньги, варит на заказ зелья…

Варит. На заказ. О Боже… Лили показалось, что все ее тело прошил электрический разряд — руки задрожали, волоски на шее встали дыбом… Так вот зачем ему зелье Перевернутой реальности! Чтобы продать террористам! Ее как пружиной подбросило, и, не помня себя от страха и ярости, она что есть силы толкнула дверь…

…но та не поддавалась.

— Северус, открой! Ты меня слышишь? Открой сейчас же!

Тишина. Он даже не ответил.

Она не помнила, сколько простояла так, крича и ругаясь, пиная запертую дверь и молотя в нее кулаком. Потом в ход пошли заклинания — все, какие вспомнились, но чертова лаборатория словно была закована в стальную броню.

В конце концов Лили выдохлась, и злость сменилась тупым оцепенением. Бесполезно — он не хочет ее видеть… Может, ее и в самом деле кто-то оболгал — но он поверил, и даже не пытался разобраться. Предпочел прогнать ее и заткнуть уши, чтобы без помех варить свои зелья и продавать террористам. Северус сделал свой выбор, спасать тут некого и нечего, и хватит врать себе, что это не так.

Она побрела к лестнице — на негнущихся ногах, словно ступая по осколкам собственного сердца.

Все кончено — эти слова ядовитыми колючками обжигали язык, похоронным звоном гудели в ушах. Мир разлетался на части, вертелся перед глазами, как в безумном калейдоскопе — ее хрустальный замок рушился, и она ничего не могла с этим поделать.

Но слез по-прежнему не было. Только противно ныла грудь и саднило сорванное горло. Часто моргая, Лили спускалась по лестнице — ступеньки исчезали у нее за спиной, чтобы больше никогда не появиться, — и вдруг услышала голос Поттера:

— Лили? Какими судьбами?

13. Об ирландцах, Вирсавии и праздничных разборках на пять персон

Быстро отделаться от Поттера не удалось. Он принялся допытываться, что она тут делает, отчего у нее такое лицо, кто ее расстроил, и даже пригрозил вздуть ее обидчиков — но потом Лили взяла себя в руки и поинтересовалась: а что, собственно, здесь делает он сам? Ведь они уже давно договорились считать это место terra nullius и не устраивать поблизости никаких разборок.

Поттер стушевался и пробормотал, что просто хотел поговорить с Ню… то есть со Снейпом — но Лили решительно заявила, что Снейп подождет, а вот дела — нет, и раз уж она так удачно зашла, надо уточнить кое-что насчет праздника для оставшихся в школе малышей. И уже через пару минут вздохнула с облегчением: исправился там Поттер или нет, но все предрождественские хлопоты по-прежнему легли на плечи Оливии Гуссокл, а этот жизнерадостный балбес даже не удосужился выяснить, готовы ли поздравительные открытки.

Они расстались у ворот. Поттер уныло пообещал, что сейчас же отправится к хаффлпаффцам и все узнает, и Лили аппарировала в Коукворт. На душе было тошно и горько — напускная бодрость схлынула, оставив только сосущую пустоту и мучительную растерянность. Как же так вышло, что они с Северусом опять поссорились? Неужели ему и правда наговорили про нее гадостей? Подсунули какое-то зелье и сказали, что это якобы от нее? Но почему он поверил им, а не ей, ведь она же ясно сказала, что ничего такого не делала!

Ладно, хватит ломать над этим голову. Что умерло, то умерло.

Трансфигурировав зимний плащ в пальто, Лили вдохнула сухой и колючий воздух родного города. Родители, должно быть, уже заждались, но домой идти не хотелось, и она решила по пути заглянуть в кондитерскую мистера О'Доэрти. Правда, сам ее хозяин давно вернулся на родину — когда начались ирландские погромы, он продал бизнес и перебрался к родственникам, но его имя осталось и накрепко прилипло к магазинчику. И там по-прежнему продавался самый вкусный шоколад: толстые горьковатые плитки, которые проще сломать, чем разгрызть, нашпигованные дробинками орехов. Лучшее средство от хандры и уныния.

Сунув руки в карманы, она углубилась в лабиринт темных улочек, ведущих в «чистые» кварталы. По городу растекались свинцово-сизые сумерки, стирая из глаз и небо, и трещины в мостовой, и даже фабричную трубу, торчащую над крышами воздетым перстом, и казалось, что во всем мире не осталось ничего, кроме пустоты и серости.

Но в домах одно за другим зажигались окна, гроздями звездочек помаргивали рождественские гирлянды; там смеялись, слушали музыку и готовили ужин — до Лили доносились обрывки мелодий и запах жареного лука… Чужая радость, чужой праздник.

Наконец она вышла к центру города. Огней здесь было больше, и ярко освещенные витрины заманивали припозднившихся покупателей, а черная мостовая выгибалась под ногами, точно хребет неведомого чудовища. Мимо неспешно прошуршала ярко-зеленая машина, и две девчонки поспешили на другую сторону улицы, где уже нетерпеливо пританцовывала их третья подружка. Лили миновала магазин готового платья — манекены в водолазках и брюках-клеш проводили ее пустым взглядом едва намеченных глаз, чем-то неуловимо напоминая хогвартские рыцарские доспехи. Впереди уже замаячила темно-красная дверь кондитерской, как вдруг между домами шевельнулась темнота.

— Пода-а-айте милостыньку на пропитание, — затянул хриплый прокуренный голос. — Ради праздника, Христова праздника — пода-а-айте хоть пару пенсов…

Лили моргнула — то, что она сначала приняла за груду тряпок, оказалось человеком. Только каким-то слишком уж низеньким, словно сидящим прямо на земле.

Рука машинально потянулась к кошельку… но нет, сначала сладости, а то девчонки расстроятся — она всегда привозила им с каникул что-нибудь маггловское. Да и себе надо взять хотя бы пару плиток. Впрочем, одно другому не помеха — наверняка потом у нее останется какая-то сдача, как раз для этого бедняги…

— Извините, но сейчас я вам дать ничего не могу. Сначала мне нужно кое-что купить… — начала было она — и тут же осеклась, потому что нищий выбрался — выкатился — из своего закутка.

Он передвигался на чем-то вроде грубо сколоченной тележки, и свет уличных фонарей обрисовал обрубки его ног, и надвинутую на лоб замызганную шапчонку, и седую клочковатую бороду, и глубоко посаженные глаза — в них горела такая злоба, что на ум невольно пришли Красные колпаки и экзамен по ЗОТИ на третьем курсе…

— Что, насосала и ходишь тут королевой? — его лицо, темное и сморщенное, как печеное яблоко, скривилось в брезгливой гримасе. — Да подавись ты, шлюха, своими деньгами! Чтоб ты сдохла,