Директриса поневоле. Спасти академию - Адриана Вайс

Он как раз достает из горна очередной раскаленный добела слиток. Я принимаю самый смиренный и ученический вид.

— Мастер, — говорю я как можно уважительнее. — Простите, что отвлекаю. Я смотрю на вашу работу, и ничего не понимаю, но это завораживает. Можно задать вам глупый вопрос?

Он смотрит на меня свысока, но в его глазах мелькает искра тщеславия. Старому мастеру всегда приятно, когда ценят его опыт.

— Спрашивайте, госпожа.

— Вот вы сейчас будете ковать клинок… а потом его нужно будет закалить, — я киваю на чан с водой. — А как правильнее? В инструкции сказано просто «опустить в воду». Но я слышала, что настоящие мастера делают это как-то по-особенному. Это правда? Или это не имеет значения и с этим сможет справиться кто угодно?

Старик снисходительно усмехается.

Он попался. Ни один настоящий мастер не устоит перед возможностью блеснуть своими знаниями перед дилетантом.

— «Не имеет значения»? «Кто угодно»? — презрительно фыркает он. — Да в этом-то все и дело! Если просто плюхнуть его в воду, как какой-нибудь подмастерье, металл испытает шок, и его поведет, или он вообще треснет! — он начинает говорить с жаром, забыв о своей роли. — Его нужно опускать плавно, под определенным углом, чувствуя, как уходит напряжение! Нужно слушать песню металла! Где надо замедлять погружение, а где надо — ускорять. Только так рождается настоящий клинок, а не кусок бесполезного железа!

Он замолкает, гордый собой, и тут же понимает, что сказал лишнего.

Я смотрю на него, давая тишине повиснуть в раскаленном воздухе кузницы. А потом, тихо, почти шепотом, задаю свой последний вопрос.

— Это… это очень интересно, мастер. Тогда скажите мне… почему вы так не делаете?

Старый кузнец смотрит на меня, и в его глазах проносится целая буря: шок, гнев, обида… а потом – лишь глухая, безнадежная усталость.

Он опускает плечи, и вся его былая гордость куда-то улетучивается.

— А как иначе, госпожа? — хрипло говорит он, отводя взгляд. — Я не хочу терять работу.

Я ошарашенно смотрю на него.

Терять работу? При чем здесь это? Мы же, наоборот, пытаемся улучшить производство, сделать его эффективнее!

— Но почему вы должны ее потерять? — искренне не понимаю я. — Мы же не собираемся закрывать кузницы!

Он смотрит на меня, как на неразумное дитя, и терпеливо, как будто объясняя прописную истину, говорит:

— Госпожа, вы – человек ученый, а я – простой кузнец. Но даже я понимаю. Вот сейчас, чтобы выковать один такой клинок, нужно три дня и три мастера. А с этой вашей новой технологией, если она заработает, – один день и один мастер. — Он обводит взглядом своих товарищей, которые молча и хмуро слушают наш разговор. — А куда денутся остальные трое? Нас просто выкинут на улицу. Я старый. Я ничего не умею, кроме как ковать. Кому я буду нужен?

Я слушаю его, и меня словно холодной водой окатывает.

Я все поняла.

Это не саботаж, в привычном смысле.

Это не предательство.

Это – страх.

Глубокий, животный страх людей, которые видят, как прогресс, который мы с Райнером так отчаянно пытаемся принести, грозит оставить их за бортом. Лишить их работы, куска хлеба, единственного, что они умеют делать в этой жизни.

Господи, да я же видела это десятки раз в своем мире! Автоматизация, оптимизация… красивые слова, за которыми так часто скрываются увольнения и сломанные судьбы.

— Спасибо, мастер, — тихо говорю я. — Можете пока… отдохнуть.

Я отхожу в сторону, и ко мне тут же подлетает разъяренный Бьорн.

— Ну?! Что он сказал?!

А я не знаю, что ему ответить. Как объяснить этому прямолинейному, честному воину всю сложность этой человеческой, социальной проблемы?

Я в полной прострации.

Задача из простой и понятной – «поймать вредителя» – превратилась в сложнейшее уравнение со множеством неизвестных.

Как сделать так, чтобы и технология заработала, и люди не пострадали?тКак найти этот чертов баланс?

— Простите, Бьорн, — я качаю головой. — Мне… мне нужно поговорить с господином Рокхартом.

Я, не дожидаясь его ответа, разворачиваюсь и почти бегом иду к служебному домику. Сейчас мне нужен не помощник. Мне нужен тот, кто принимает решения.

Я врываюсь в его кабинет без стука. Эдгар поднимает на меня удивленный, вопросительный взгляд.

— Господин Рокхарт, это правда? — выпаливаю я с порога. — Если технология Райнера докажет свою эффективность, вы… вы сократите часть рабочих?

Он смотрит на меня, и его лицо снова становится жестким, непроницаемым. Лицо бизнесмена.

— Разумеется, — спокойно отвечает он. — В этом и есть смысл эффективности. А почему вы спрашиваете?

— Потому что именно из-за этого страха мы уже второй день топчемся на месте! — я подхожу к его столу, и в моем голосе звенят отчаянные нотки. — Ваши люди боятся, что, помогая нам, они роют себе могилу! Они боятся остаться на улице!

Я смотрю на него, и мой взгляд – это уже не просьба подчиненной. Это вызов.

— Можно ли что-то сделать? Можно ли их не сокращать?

Эдгар смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором нет ни капли сочувствия. Только холодный, трезвый расчет.

— И как вы себе это представляете, госпожа ректор? — его голос ровный, как лезвие свежевыкованного клинка. — Чтобы сохранить то же количество рабочих при увеличении производительности в три раза, мне нужно в три раза увеличить объемы производства. А для этого мне нужны заказы. Огромные, неиссякающие заказы.

Он делает паузу, и в его глазах появляется мрачная ирония.

— А такие заказы на зачарованное оружие появляются только в одном случае – если на горизонте маячит большая война. Чего, к счастью, пока не предвидится.

Он выдыхает, а потом меняет тему разговора, давая понять, что предыдущая по сути закрыта.

— Так что там с вашим экспериментом? Почему он проваливается?

Его слова, его ледяная, безупречная логика… от нее по спине бежит холодок.

Эдгар прав. С точки зрения промышленника он абсолютно прав.

Но я не могу… я не могу просто так