Крепостная с секретом. Стиральный переворот - Александра Каплунова

Гаврила улыбнулся, и в его простой, открытой улыбке было столько тепла и искренности, что у меня невольно защемило сердце. В груди так горячо сделалось, так благостно, что смеяться хотелось.

Когда в последний раз кто-то дарил мне что-то, сделанное своими руками? Когда кто-то смотрел на меня с таким теплом?

Мы какое-то время смотрели еще друг на друга. Вернее я то на цветок, то на Гаврилу, а он на меня глядел неотрывно. Глазами своими сверкал, точно уголья разгорались в печи. И чудилось мне в том пламени что-то более глубокое, чем он словами говорил.

Я провела пальцами по краям лепестков. Тонкие, но гладкие.

— Специально выглаживал края, чтобы ты не поранилась.

Я подняла на него взор в ту же секунду. Это что выходит? Вот такое проявление заботы? Выходит, что этот цветок из металла выглаживая он обо мне думал? Вечерами делал, в одиночестве?

Теперь уж я не могла на него перестать смотреть. А сама дышала все глубже по мере того, как он приближался. Неспешно, но так неумолимо, что я даже моргнуть боялась, чтобы ни доли секунды всего этого действа не упустить.

Он моей щеки коснулся. Пальцы мозолистые, теплые, прошлись по скуле и поймали непослушный завиток.

— Гаврила… — выдохнула я, а он чуть пригнулся, вперед подался и, щекоча мне лицо рыжеватой своей бородой, приник к моим губам.

Целомудренно, но крепко. Замер, точно тепло моих губ вбирая и даря свое. Мягкий, то в то же время твердый.

А когда оторвался, я стояла ни жива ни мертва. Только и могла, что глядеть на него, совершенно пустая головой.

Зато в груди канарейки верещали, громко, переливчато. А от цветка, который я к себе прижимала, жар по груди расходился.

— Смутил тебя? — тепло усмехнулся Гаврила, боле не пытаясь ко мне приблизиться.

Прямой, как и всегда, он не стал ходить кругами, смотрел на меня без утайки, не пытаясь боле скрыть того, что чувствовал.

В том был весь Гаврила. С ним можно было спокойно себя ощущать, не станет играть, юлить или дурное втихоря задумывать.

— Немножко, — призналась я, все еще прижимая к груди металлическую розу. — Не ожидала.

— Прости, коли что не так, — он отступил на шаг, оставляя мне побольше пространства. Воздуха и правда не хватало. — Не хотел обидеть или напугать. Просто... видишь ли, Дарья, я давно уже не встречал женщины, которая бы заставила меня снова почувствовать... что-то.

Его искренность тронула меня. И в очах теплых, что глядели на меня сейчас, было столько ее, что хватило бы на целую жизнь.

— Ничего просить не буду, — добавил он, наблюдая, очевидно, мою растерянность. — Просто хотел, чтобы роза эта у тебя была. Чтоб помнила, что есть человек, который тебе... рад.

Я чуть улыбнулась. Кивнула. Мысли в голове как-то разом все в стороны разлетелись и сложно их было вместе собрать, чтобы что-то путное ответить.

— Спасибо, Гаврила. Это очень ценный подарок. — Я погладила металлические лепестки, удивляясь их совершенству. Снова подняла взгляд. Чего он ждал от меня? Точно ведь не пламенных признаний. Коли разглядел меня, коли приглянулась, значит должен понимать мою природу? — И... мне было не неприятно… правда. Просто я сама не знаю...

— И не нужно знать сейчас, — он покачал головой, прерывая мою чуть сбитую речь.

Вот ведь как бывает — барину прекословить не боюсь. Мужиками управлять тоже. А как поцеловали меня, так и теряюсь. Но ежели давеча, когда тот нежданный гость подобное творил, я разозлилась, да еще и влепила ему, то теперь… Теперь на сердце было тепло и спокойно. Грело приятно, не томительно, а глубоко и свободно.

— Времени у нас много, — добавил он. — Я никуда не тороплюсь.

Этой фразой он словно окончательно снял с меня тяжесть. Не требовал немедленного ответа, не просил обещаний, не ставил условий. Просто дал понять, что его чувства есть, но и мои тоже важны.

Я смотрела на Гаврилу и думала — что же я чувствую к нему? Уважение? Без сомнения. Симпатию? Конечно. Он умный, надежный, трудолюбивый. С ним спокойно, как за каменной стеной. Но назвать ли это любовью? Могу ли я представить с ним свою жизнь?

Образ Гаврилы, как моего мужа, хозяина в нашем общем доме, вдруг возник перед глазами так отчетливо, что я даже растерялась. Вот он сидит за столом после трудового дня, вот поправляет что-то в сенях, вот укачивает на руках... ребенка?

Я тряхнула головой, отгоняя видение. Слишком уж это было... домашним. Слишком настоящим. И почему-то страшным. Ведь я не отсюда, я из другого времени, другой жизни. Имею ли я право привязывать к себе человека, когда сама не знаю, надолго ли здесь? Для чего здесь? Как вообще сюда попала?

— Нам, наверное, пора возвращаться, — сказала я, наконец. — А то хватятся.

— Конечно, — Гаврила кивнул.

Он аккуратно обернул розу в ткань, чтобы я могла спрятать ее в узелок, который взяла с собой на свадьбу, и мы вышли из кузницы. Обратный путь проделали молча, но молчание было не тягостным, а каким-то... уютным.

Когда мы вернулись к дому Микулы, там еще продолжалось веселье, хотя многие уже разошлись. Молодых увели в клеть, что за избой была пристроена, где им предстояло провести первую свою брачную ночь. В избе-то по поверьям не положено было, надобно иное место. Так чтоб и не изба, и не улица.

Зато гости еще пели песни и танцевали во дворе.

Я тут же стала искать глазами Виталину. Обещала ведь проводить меня домой, а теперь и не видно ее нигде. Ни ее, ни Кузьмы.

— Агафья, — обратилась я к сидящей за одним из столов сотоварке, та уж тоже собиралась уходить, — не видала ли Виталину?

Агафья оглянулась по сторонам, а потом наклонилась ко мне:

— А ты, родненькая, где была-то? Тут без тебя такое... — она понизила голос. — Скандал случился! Да не простой!

— Какой скандал? — встревожилась я.

— Марфа Кузьмина, — Агафья кивнула в сторону полной женщины, которая громко разговаривала с другими гостями, — совсем осерчала. Как увидала, что сынок ее с твоей Виткой опять в сенях шушукается, так и разошлась не на шутку. Стала кричать, что нечего ему с прачкой время тратить, и велела с Настасьей плясать.

—