Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Она проводит пальцами по моей косе.

— А если хочешь наконец увидеть себя — “да”. Обязательно.

Я ожидала, что она начнёт читать мне нотации по поводу моего внешнего вида, но оказалось, нет.

В общем, этим и взяла врасплох.

Берёт казарменные ножницы из тумбы. Тяжёлые, с тёмными ручками.

— Сиди ровно.

Хрусть.

Я не знаю, что происходит сзади, только вижу, как первая толстая прядь соскальзывает вниз, спадает по краю кресла и падает на каменный пол.

Светлая, длинная. Моя.

Внутри ничего, только пальцы вцепились в подлокотники, как за край обрыва.

Хрусть.

Ещё прядь.

— Тебе пора перестать бояться показывать себя. Прятать красивые волосы, глаза…

Цок-цок.

Металл лезвий щёлкает.

Я закрываю глаза.

Но перед глазами Морстейн, его стройная фигура на плацу в чёрном мундире. Даже сейчас я думаю о нём. Он теперь всегда будет в моей голове, моих мыслях?

— Надо гордиться собой. Ты гораздо лучше Аурелии, Фрэнс, никто тебе этого не говорил?

— Мэйрин… — почти стону.

Её слова достают до глубины.

— Всё, — говорит она уже мягче, но ножницы снова щёлкают.

Наконец она убирает ножницы и смахивает с моего кителя остатки срезанных волос.

Вижу в зеркале её довольное лицо.

— Роковая красотка, — отмечает Вислоу. — Теперь Морстейну останется только командовать “смирно” самому себе.

Мэйрин берёт с лавки мою фуражку и водружает мне на голову. Потом наклоняет козырёк чуть ниже, придирчиво проводит пальцами с ярким маникюром по гладкому козырьку и вдруг берёт меня за подбородок, поворачивает моё лицо к зеркалу.

Я замираю.

Пальцы трогают ровные, непривычно лёгкие срезы тяжёлых прядей, которые лежат мягкими золотистыми волнами на моих плечах.

Совсем другие, как будто не мои.

И я теперь совсем другая, более… смелая… уверенная.

— Как тебе? — интересуется Мэйрин.

— Необычно…

Вислоу сгибается в поясе, подпирает кулаком подбородок и оборачивается на спинку стула.

— Вот так ходи всегда. А ещё хочу взглянуть на твой гардероб, помимо формы.

— А что с моим гардеробом? Обычные вещи. Кофты, блузки, брюки...

Мэйрин закатывает глаза.

— Можешь не продолжать. Я всё поняла.

— Мэйрин, — я выдыхаю, — носить так волосы нельзя, не по уставу, — всё-таки замечаю я.

Мэйрин скашивает взгляд и быстро берёт шпильки, собирает волосы у лица и закалывает чуть сзади.

— Вот так можно.

Голове действительно стало легче, но всё равно непривычно, все будут смотреть и говорить…

Это самое нежелательное, но спорить с Вислоу бесполезно.

Мэйрин ещё что-то ворчит про мой гардероб, про скучные блузки и про то, что женщину можно испортить не только плохим характером, но и серой кофтой. Мы прибираемся в казарменной женской комнате и спешим к занятиям.

Мы выходим в коридор.

Я только успеваю ловить на себе скользящие, любопытные взгляды, но чувствую один — неподвижный и слишком тяжёлый. Машинально смотрю в сторону выхода — и улыбка сползает с лица.

Меня бы ничего не насторожило, если бы не зелёная форма и знакомое лицо одной из соседок по старой комнате.

Ликия…

Сердце врезается в ребра с бешеной скоростью.

— Что она тут делает? — Мэйрин проходит чуть вперёд, встаёт рядом со мной.

Она стоит на границе прохода, бледная до синевы, с растрёпанными, влажно прилипшими к вискам волосами и дикими глазами человека, который боится лишнего движения.

Впрочем, само ее появление в красной зоне уже настораживает. Обычно они сюда не суются. И для меня раньше это было что-то запрещённое.

— На тебя смотрит, — спокойно замечает Вислоу. — Не подпускай её близко, Фрэнс. Сдаётся мне, они что-то задумали.

Я понимаю, о ком говорит Мэйрин, и моё дыхание становится тяжелее. Но у Ликии не тот взгляд, которым оценивают новую причёску. В нём нет ни прежнего яда, ни привычной насмешки. Только липкий, животный страх.

— Пойду выясню.

— Одна — нет, — отрезает Мэйрин.

Я хочу возразить, но она уже идёт рядом. Не впереди. Рядом — так, чтобы Ликия видела: если шагнёт лишнего, говорить будет не только со мной.

Я не спешу, отмечая, как дёргано напрягаются плечи девушки. А мои, наоборот, расправляются — стены красной зоны будто стоят у меня на защите.

— Франческа… — выдыхает Ликия едва я приближаюсь.

Голос ломается на середине моего имени.

Я прямо смотрю на ту, кто когда-то угрожал изрезать мой китель и отсечь волосы.

Воспоминания накатывают тяжёлой, душной, почти тошнотворной волной, показывая мне меня несколько месяцев назад, какой была, как пряталась от них, соглашалась с каждым словом, выполняла дурацкие задания, терпела насмешки и унижения.

В груди нарастает боль и сожаление, что позволяла себя давать в обиду, каждый раз переступая через себя, свои чувства, задушенную злость и гнев.

Раньше я бы отступила в сторону. Освободила бы ей проход, опустила глаза, заранее приготовилась виновато улыбнуться.

Сейчас я только расправляю плечи.

И впервые понимаю: это Ликия стоит не на своей территории. А не я.

Когда это случилось?

Не знаю.

Наверное, не в один день. Просто каждое унижение, каждый риск, каждая ссора оставили во мне не только боль.

И это так очевидно, что перехватывает дыхание.

Сейчас я не позволю никому меня унижать.

Я бросаю на блондинку короткий сухой взгляд.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я.

Ликия вздрагивает, словно я не спросила, а ударила.

Она открывает рот. Закрывает. Облизывает потрескавшиеся бледные губы и косится на Мэйрин.

— Я… мне надо… Франческа, только выслушай, пожалуйста.

— Что ты здесь делаешь? — повторяю я жёстче.

Она сжимает пальцы так сильно, что костяшки белеют.

— Я пришла признаться.

Внутри всё холодеет.

Мэйрин делает еле заметное движение плечом — услышала и готова в любую секунду встать на мою сторону.

— В чём?

Ликия сглатывает. Дёргает подбородком, но слова не идут.

— Это не я. То есть… я. Но не так. Не так, как она скажет. Франческа, только не смотри так. Я сама пришла, понимаешь? Сама. Значит, я не хотела предавать.

— Кто — она? Ты о ком?

Ликия смотрит на меня так, будто я должна сама догадаться.

— Аурелия, — говорит сдавленно и опускает голову, морща бледный лоб.

Пальцы, которые только что сжимались в кулаки, вдруг становятся ледяными и спокойными. В груди разливается не старая боль, а какая-то пустота.

Я не сразу отвечаю.

— И? Ну говори же, — одёргиваю