До самой смерти - Миранда Лин

Я встала перед ним, зная, что могу в любой миг лишиться самообладания и сбежать. Но его размеренные движения и твердый успокаивающий взгляд помогли мне остаться. Я потянула за шнурок на его подарке, и бумага развернулась.

– Сядет на тебе безупречно, – заверил он, когда я забрала черную кожаную одежду из его рук и прижала к груди. – Я укрепил чехлы для клинков и сделал ткань более дышащей. А еще он темнее, чем твои прочие наряды, – я поэкспериментировал с краской, – это позволит тебе оставаться незаметной.

Я не понимала, как они решились подарить мне именно те предметы, которые помогут в моей чудовищной службе. Ведь Деву Смерти здесь когда-то ненавидели. Мои слезы были искренними, а стук сердца оглушительным.

– Спасибо, – выдавила я.

– Я пыталась объяснить ему, что краска ни к чему, но он не послушал, – сказала Пэйша. – У тебя есть эта штука с тенями.

Орин прокашлялся.

– Я не говорила, что подарок плохой, – возразила она, бросая мне еще один сверток. – Просто мой лучше.

– Формально я тоже приложил к нему руку, – сказал Холлис с такой легкостью в голосе, что мне захотелось закупорить ее в бутылке и сохранить навсегда.

– Точно, – парировала она. – Но, может, не стоит открывать его при ребенке.

Я отпрянула и смерила ее вопросительным взглядом.

– Увидишь. – Она пожала плечами и ушла на кухню.

– Жаль, я не могу подобрать слов, чтобы отблагодарить всех вас. Их просто не существует.

– Мы знаем, – ответила Квилл, ставя Бу на пол. – Теперь можно есть торт?

– Сначала ужин, – велела Элоуэн, подталкивая ее за Пэйшей.

– Идем со мной, – прошептал Орин поверх моего плеча, когда остальные побрели на кухню. От его хриплого голоса у меня по спине побежали мурашки и перехватило дыхание.

Он взял ворох подарков, положил их на диван и подал мне руку. Я прошлась взглядом по расстегнутому вороту рубашки и почувствовала жар румянца. Хотела высмотреть темные вены, но подняла голову и встретилась взглядом с Орином.

– Когда закончишь пялиться…

Я закатила глаза.

– Я не пялилась. Просто размышляла, почему ты не пришил оторвавшуюся пуговицу.

Орин подошел ближе, пригвождая меня к стене.

– Ты всегда краснеешь, когда врешь, Ночной Кошмар?

– Тебе бы это было только кстати, не правда ли?

Он улыбнулся, взял за руку и повернул кругом. Пока Орин вел меня вверх по лестнице, я боролась с непреходящей грустью. Должно быть, виной всему именно она, иначе почему мне хотелось расплакаться? Но я ничего не понимала. Эти люди были такими добрыми. Такими искренними.

В это мгновение я пожалела, что не могу поговорить с Ро. Набраться смелости, чтобы войти в зеркало, обнять ее и извиниться за то, как сильно злилась. Не ее вина, что она отдавала мне только часть себя. Теперь я все поняла. Ведь как бы дороги мне ни были обитатели этого дома, я никогда не отдам им всю себя. Я все равно воин. Все равно предвестница. И мне придется всегда защищать их от самых темных уголков своей души. Может, Ро поступала точно так же.

Когда Орин открыл дверь на крышу, я с трудом устояла на ногах. Редкие лучи вечернего солнца окрашивали ее теплыми оттенками, а у печной трубы высился утонченный силуэт виолончели. Ее полированная поверхность и плавные изгибы привлекали взор. Перед ней, на одеяле, разместились корзины с едой. Инструмент придавал пикнику изысканность.

– Поужинаешь со мной, жена?

Я положилась на сарказм, испугавшись нахлынувшей нежности.

– Как официально, муж.

От широкой улыбки, с которой он поклонился, у меня замерло сердце.

– Стараюсь угодить.

– По-моему, ты стараешься польстить. Мы уже говорили об этом.

Орин встал передо мной и взял за руки.

– И как у меня получается?

– Так себе.

Его смех был заразительным, хотя мой внутренний демон все равно твердил, что Орина стоит опасаться. Никому не доверяй. Ни на кого не полагайся. Я могла по-настоящему рассчитывать только на саму себя. А гнусный хозяин Орина все еще служил серьезным поводом для беспокойства. Все это могло оказаться уловкой. Игрой, призванной заманить меня в ловушку. Дрексель пытался добиться этого всю мою жизнь.

– Готова получить подарок, Ночной Кошмар?

Я кивнула, прогнав дурные мысли натужной улыбкой.

– Правда, не стоило утруждаться.

Он снова рассмеялся, прижавшись лбом к моему лбу.

– Пэйша пригрозила, что кастрирует меня, если не буду сегодня паинькой. А ее угрозы никогда не бывают пустыми. Поэтому я написал тебе эту композицию.

Орин развернул меня кругом. Я оглядывала крышу, пока он осматривался. Затем потянул в сторону, в безупречно выбранное им место.

– Встань здесь.

Расположившись за блестящей виолончелью, он аккуратно закатал рукава, под которыми показались два браслета, и начал играть. Провел смычком по струнам, и внезапно воздух наполнили звуки, проникавшие в самые потаенные уголки моей души. Первые ноты отозвались эхом, неся с собой боль и светлую тоску, которые уже пробудил этот день. Казалось, будто виолончель была продолжением самого Орина, инструментом, с помощью которого он изливал душу и открывал свое сердце.

Густые ресницы коснулись щек, когда он закрыл потемневшие глаза и погрузился в кокон, сотканный из звука, что выходил за пределы физического мира. Каждая нота была подобна взмаху кисти по невидимому холсту: Орин рисовал яркую картину эмоций, которые я прятала в себе. Воспоминания, мечты, невысказанные желания ожили, обретя форму от нежного прикосновения его пальцев к струнам.

Пока мелодия раскрывалась, я почувствовала, как покачиваюсь в ее ритме, а сердце танцует в такт. На глаза навернулись слезы, щемящее сочетание радости и печали переполнило меня. Плач виолончели поведал о каждой потаенной мысли, о каждом запрятанном чувстве, что я когда-либо испытывала. О кошмаре. Музыка обнажила мое сердце. В этом и заключалась истинная сила Орина Фабера. Его способность вкладывать в игру душу не оставляла никаких сомнений в его таланте.

Я опустилась на колени, не в силах вынести тяжесть момента. Казалось, будто крыша исчезла и я воспарила, а в мире существовали только музыка и этот мужчина. Ноты обрушивались на меня каскадом, разбивали доспехи запретов и оставляли уязвимой и по-настоящему живой, хоть и ступавшей по тонкой грани душевных страданий.

Я знала, в чем крылась опасность. Что значило подпустить кого-то так близко. Но в то же время так этого хотела, что об этом молила сама моя душа. Я плакала, слезы свободно текли по щекам, а мелодия виолончели продолжала раскрывать тайны моей жизни. Она принесла катарсис, освобождение от всего, что я так долго держала внутри. Прекрасный мужчина, что сидел на крыше и с неземной ловкостью вел смычок, стал проводником к симфонии