Моя любимая ошибка - Элизабет О’Роарк

насколько хорошо Миллер вписывается — Марен практически впала в оцепенение, глядя на него, как будто перед ней одновременно и ее прошлое, и будущее. Мой отец может думать, что он что-то решил, но на самом деле он просто показал мне, насколько неразрешимой является наша проблема — Марен думает, что любит Миллера, а еще она думает, что я — причина его ухода десять лет назад, и единственный исход, который никогда не будет приемлемым, — что я получу его вместо нее.

Я беру телефон, чтобы ответить, но не успеваю.

— Кит, — кричит мама. — Никаких телефонов, пока мы едим.

Как будто мне снова семнадцать. Удивительно, что она не пересадила меня за детский столик в другом углу комнаты.

Пока подают ужин, Бак рассказывает всем о своей лодке, и все умудряются выглядеть более впечатленными, чем я. Он из тех парней, кто любит удерживать внимание — стоит кому-то спросить Миллера о его приложении, как Бак пытается втянуть меня во второстепенный разговор, который я игнорирую.

Я не имею права так думать, но меня переполняет гордость, когда Миллер рассказывает, как ему пришла в голову эта идея и как он смог в определенной степени монетизировать ее, чтобы сделать бесплатной в менее развитых районах. Он даже добавил возможность связать людей без средств к существованию с хирургами, которые, возможно, будут готовы лечить их бесплатно.

Марен слушает его так, словно он совершил подвиг. Ее глаза блестят. Ее щеки и губы раскраснелись — признак возбуждения.

Я прижимаю руку к щеке — она теплая, так что я, наверное, тоже покраснела.

Миллер так действует на женщин. На всех женщин. В том числе, я уверена, и на ту, которая оставила на его прикроватной тумбочке свою резинку для волос.

Ему задают новые вопросы, и он отвечает на них так чертовски по-взрослому и горячо, но каждый раз, когда он делает паузу, его взгляд останавливается на мне. Неужели всем за этим столом очевидно, что мы не просто двое, которые однажды вместе поднялись на гору?

— Итак, — говорит Чарли, поворачиваясь ко мне и Миллеру, — я хочу услышать о катастрофических падениях Кит в Танзании.

— Да пошел ты, Чарли, — говорю я. — Я не настолько плохо двигаюсь.

— Помнишь, как Кит наступила в ведро, прежде чем мы поняли, что ей нужны очки? — спрашивает моя мама у Марен.

Я единственная за столом, кто не смеется.

— Насколько я помню, мама, мы знали, что мне нужны очки. Ты сказала, что все не так плохо, и я могу обойтись без них, и что я не хочу быть такой девочкой.

— В общем, расскажи нам о самых веселых падениях Кит, — говорит Чарли, поворачиваясь к Миллеру, как полный мудак, каким он является.

Миллер мягко улыбается.

— Я не помню, чтобы она падала. Но я помню, как она спасла парня со сломанной ногой.

— Ты кого-то спасла? — восклицает Марен. — Как ты могла не рассказать нам об этом?

Я хмурюсь.

— Потому что я никого не спасала. Я перевязала парню ногу. Вот и все.

— Она также следила за тем, чтобы у всех был нормальный уровень кислорода, и убедилась, что кто-то страхует одну из девушек, о которой она беспокоилась. — В глазах Миллера светится гордость. Это мило, но слишком очевидно.

— Не может быть, чтобы Кит ни разу не упала во время восьмидневного восхождения, — говорит Чарли, пока официант доливает ему вино.

— Да, — отвечаю я, — и Миллер слишком джентльмен, чтобы вспоминать об этом. Тебе следует брать с него пример, Чарльз.

В связи с этим возникает вопрос: почему он просто не сказал мне о резинке для волос, а зачем-то спрятал ее? Он хороший парень и на него совсем не похоже скрывать доказательства того, что передо мной у него была женщина, вместо того, чтобы просто признаться. Все, что ему нужно было сделать, это сказать, что он спал с кем-то до отъезда в Африку. Черт, да он спал как минимум с двумя женщинами за этим столом… Я прекрасно понимаю, что он не святой. Меня беспокоит этот обман. Ловкость рук, как будто я слишком тупая, чтобы заметить это или собрать все воедино.

Мой телефон вибрирует.

Миллер: Накинь что-то. Бак все время пялится на твое декольте.

Я улыбаюсь Миллеру и стягиваю платье чуть ниже, слегка наклоняясь в сторону Бака.

— Не мог бы ты передать мне соль?

Бак не сводит с меня пристального взгляда. Я спала с мужчинами, которые тратили меньше времени на разглядывание моей груди, чем он сейчас.

— Это подводит нас к другой важной теме, — говорит мой отец, хотя я понятия не имею, о чем мы говорили до этого. — Ты рассказала им, Кит?

Я замираю, и у меня пересыхает во рту. Он собирается выдать нас с Миллером? Была ли предыдущая тема разговора о нелояльных сестрах, предательстве или неподобающих сексуальных отношениях?

Он не знает наверняка, что между нами что-то было, если только мой швейцар не сообщил ему о моем недавнем ночном госте. Что, полагаю, вполне возможно.

— Что я им рассказала? — выдавливаю я.

— Кит уходит из Fischer-Harris, — объявляет он. — На самом деле, уже ушла.

С конца стола, где сидит моя мать, раздается возглас, который издает человек, обнаруживший, что потерял последний доступ к миллиардной компании своего бывшего.

— Это хорошо, — говорит Харви. — Ни один парень не захочет жениться на женщине с такой работой. Это лишает мужского достоинства.

— Похоже, тебя достаточно легко его лишить, — отвечает Чарли.

— Как брак с генеральным директором может лишить мужского достоинства? — спрашивает Миллер.

— Мужчина должен чувствовать, что он главный в своем браке, — говорит Харви. — Вы знаете, что это правда, независимо от того, признаете вы это или нет.

Чарли откидывается на спинку стула, приподняв бровь.

— Тогда, думаю, ради тебя мы должны надеяться, что Марен никогда не решит монетизировать другие свои таланты.

— Таланты? — усмехается Харви. — С каких это пор тратить мои деньги — это талант?

— Уверен, в городе найдется миллион мужчин, готовых убить за то, чтобы вырвать ее из твоих рук, если это все, что ты видишь, — отвечает Чарли с ледяной улыбкой, допивая остатки вина в своем бокале. Враждебность между ними витает в воздухе, заставляя всех нас замолчать, пока убирают