Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– Мамочка! – Лиза виновато коснулась плеча Мэрилин. – Мамочка! – Только бы не расплакаться. – Мамулечка! – В четвертый раз она повторила громче, и мама вздрогнула, просыпаясь.

– Господи! – Мама заморгала, тяжело дыша. Вот так же она дышала в машине, чудом избегнув лобовой встречи со столбом. Села, опершись на подушку. – Что такое, милая?

– Я в постель намочила.

До мамы дошло не сразу. Когда дошло, она будто сдулась. Села по-нормальному. Сонный взгляд, поблуждав, нашел электронные часы. В то же мгновение экранчик увидела и Лиза – 2:32 ночи.

– Прости, мамочка. Прости, прости, пожалуйста.

– Не надо извиняться, солнышко. Все хорошо.

Тут-то Лиза и расплакалась. Мать притянула ее к себе – мокрую. После рождения Грейс животик у нее стал точно подушка, к ней-то Лиза и прижалась.

– Всегда буди меня, маленькая моя, если что-то случается. Не стесняйся.

С тех пор как появилась Грейс, «маленькая моя» применялось только по отношению к ней. Сестренка, правда, тихоня, но все равно, сколько же она требует забот и внимания! У Лизы в голове не укладывалось, как можно быть до такой степени беспомощной. Иными словами, в семью внедрилось новое крошечное существо, пошатнуло привычный уклад, подстроило всех, и прежде всего маму, под свои бесконечные нужды и нуждишки.

– Давай-ка приведем тебя в порядок, Зайка.

И мама встала с постели и повела Лизу за собой. Заткнула ванну пробкой, пустила воду. Обычно в подобных обстоятельствах она просто перестилала мокрую постель – в полусне, на автомате, как робот, – и доставала из комода пижаму.

– Может, пены напустим, солнышко?

Лиза кивнула и почувствовала, как губы расцветают улыбкой скромного торжества.

Пока набиралась вода, Лиза сидела на материнских коленях, закутанная в махровое полотенце, а мама ей пела – не на ушко, а куда-то в лоб – хрипловатым со сна голосом. Но если раньше для таких случаев у мамы бывали заготовлены «Мой милый за морем, за морем» и «Карамельная гора»[85], то теперь Лиза прослушала нечто сугубо ирландское, несказанно печальное.

– Как эта песня называется? – выдохнула Лиза.

Мэрилин крепко задумалась.

– Вот хоть режь – не помню. Странно, да? – Она вымучила улыбку. – Я не чокнутая, честно-честно. Я просто ужас до чего устала.

Мама пробыла в ванной ровно столько, сколько заняло Лизино купание (пожалуй, самое долгое в жизни). Снова пела для Лизы, поговорила за всех ее старых резиновых зверюшек – и за коровку, и за слоника, и за пингвинчика. Напоследок вылила на Лизины волосы несколько чашек теплой воды – Лиза вздрагивала от наслаждения.

– А теперь вылезай, мой Зай. – Мэрилин развернула полотенце, укутала Лизу, поцеловала в мокрую макушку. – Мама всегда рядом, солнышко, слышишь? Всегда-превсегда. Сейчас кое-что изменилось, но моя деточка может не бояться. Мама про нее не забыла.

– Знаю.

– Бывают периоды легкие, бывают потруднее.

Лиза не поняла, но на всякий случай кивнула. Мэрилин поцеловала ее в лоб и добавила:

– Ты – это я, только в прежней жизни. – Затем насухо вытерла Лизу, помогла ей надеть пижаму, за руку отвела к себе в спальню и откинула одеяло с папиной стороны. – Здесь будешь спать.

«Вот это везение!» – подумала тогда Лиза. Позже сообразила: в доме просто не было лишней простыни. Потому что условная бельевая корзина в последнее время увеличилась в полтора раза.

Мэрилин забралась в постель, обняла Лизу и не отпускала, пока та не заснула.

Под утро вернулся папа. Проскользнул в спальню, как раз когда мама заканчивала четырехчасовое кормление. Заспанная Лиза наблюдала за родителями из-под одеяла.

– Я Лейси позвонил, вытащил его на работу. Додежурит за меня, – прошептал папа, принимая Грейс из маминых рук. – Ложись спи.

– В нашей постели спит Лиза.

– Тогда я лягу в ее постель.

– Нельзя – она описалась.

– Ладно. Мне и диван сойдет.

Последовал звук поцелуя – ну очень продолжительный.

Родители никогда друг перед другом не извинялись – такая была у них особенность. Ссоры сходили на нет будто по волшебству. Один молча уступал, другой молча даровал прощение. Роль слов исполняли взгляды, поцелуи, взаимная терпимость.

– Мы и втроем поместимся, – возразила Мэрилин.

Они и правда поместились. Лиза до сих пор помнит это чувство – когда с одного боку от тебя мама, с другого папа. От папы свежо пахнет больничным антисептиком, от мамы – чуть приторно – детской присыпкой. Лиза лежала и думала: до чего же уютно, просто как в гнездышке. Так уже никогда и нигде не будет.

На вопрос о занятиях родителей Венди отвечала, что отец у нее врач с частной практикой, а мать «ведет дом». Ей казалось, так приличнее звучит. В действительности Дэвид работал в уэст-сайдской клинике, где иногда позволял себе появиться в джинсах. Что до Мэрилин, она не столько «вела» дом, сколько спасала его от краха, в частности удерживала какофонический шум на уровне верхних средних частот. И тоже носила джинсы, причем мужнины.

– Если ты нас с папой стыдишься, – говорила Мэрилин, методично разрывая и комкая рекламные флаеры, – мы можем в другой дом перебраться. Счета по почте нам отсылай – проблем-то!

Обиделась. А что такого Венди сказала? Предложила – нельзя разве? – фотографироваться для выпускного альбома не в их домишке, а у Скотта Пратта. Почему, собственно, нет? У его родителей особняк в тюдоровском стиле на Юклид-авеню. Отец в «Уэллз Фарго»[86] работает, мать время от времени тоже надевает кухонный передник. Но все неуловимо иначе. Попробуй объясни это Мэрилин.

– У них просто лучше, и все, – сказала Венди. – И сухие листья перед крыльцом кучей не лежат.

– Знаешь, Венди, вопреки расхожему мнению, грести сухую листву граблями – отнюдь не исключительно мужское занятие. Полагаю, и ты, и Вайолет с Лизой могли бы иногда помогать папе в саду без серьезного ущерба для здоровья.

– А ты сама что – не могла бы?

Зря сказала – это Венди сразу стало ясно.

– Я, если ты заметила, несколько занята. На данном этапе у меня есть другие дела.

Сколько Венди себя помнила, у матери были другие дела. Обычная картинка: мать мечется по дому – волосы кое-как подобраны, подхвачены непарными, несочетающимися заколками, на руках между вздутых вен чернильные пометки: не забыть то-то и то-то.

Украдкой, под столом, Венди пощупала свои подвздошные кости. Сквозь свитер они выпирали, будто два крылышка.

– Чуть не забыла, – произнесла Венди. Собственно, за этим она в кухню и спустилась. – Мне выпускное платье нужно ушить.

Мать подняла усталый взгляд. Грейси спала. Только-только начала спать днем (о чем Венди и