Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

Лицо у Дэвида было все в слизи. Мэрилин сделалось неловко, но только на секунду. Потому что взгляд мужа не оставлял места сомнениям. Дэвид любит ее – потную слониху. И ему приятны выделения ее тела – вот же, он ни капли не смущен, не делает попыток утереться.

– Ложись рядом, – сказала Мэрилин. Дэвид послушался, и она губами стерла слизь с его губ. – Сокровище ты мое.

Он бережно отвел с ее лица прядь волос, заложил за ухо:

– Лучше, чем традиционный способ.

– Велики шансы, что ко Дню отца[78] я несколько сдуюсь.

– Жду с нетерпением.

– Ты ведь в курсе, что я тебя безумно люблю?

Дэвид снова стал целовать ее – горловую ямку, груди, живот. Бедра с внутренней стороны. Целовал и приговаривал, будто ребенка утешая:

– Ах ты, моя маленькая! Девочка ты моя!

Вздумал повторить, и Мэрилин ему позволила. Запустила пальцы в его волосы. Сколько в нем нежности, в Дэвиде; сколько любви к ней! Милый, милый ее мальчик!

Сцена была в разгаре – Дэвид лежит на животе, ноги Мэрилин согнуты в коленях, – когда до обоих донеслось из-за двери сдавленное девчачье хихиканье. Мэрилин инстинктивно шлепнула ляжками, колени сомкнулись. Дэвид успел отпрянуть. Когда девочки отворили дверь, Мэрилин, багровая как свекла, тянула на себя душное одеяло, а Дэвид стоял в десяти футах от кровати, весьма неубедительно изображая безразличие к жене.

– Мы не помешали? – смутилась Вайолет, но ее вопрос потонул в Лизином «Поздравляем с Днем матери».

Нет, девочки не преподнесли ей блюдо традиционных разнокалиберных оладий. Вайолет держала тарелку с тостом, Венди и Лиза соответственно коробку «Криспикс»[79] и букет тюльпанов из их же сада.

– Ну что за прелесть! – Стараясь не рассмеяться, Мэрилин взглянула на Дэвида. – Давайте сюда, дорогие мои.

– Я приготовлю кофе, – сказал Дэвид и, погладив Мэрилин по колену, шагнул к двери.

– Ну что же вы? Идите ко мне! – повторила Мэрилин.

Господи, куда Дэвид подевал ее трусы? Догадался сунуть под матрац или они где-нибудь на виду валяются? Лиза ринулась к ней первая, примостилась под боком. Вайолет подошла опасливо, чмокнула в щеку, поставила тарелку с тостом на прикроватный столик.

– Какие вы молодцы, девочки мои. – Мэрилин подвинулась, освобождая местечко для Вайолет.

В дверном проеме оставалась только Венди. Захватила горсть хрустящих плиточек и выпускала их сквозь пальцы обратно в коробку строго по одной.

– Венздей, порадуй меня. Хочу обнять вас всех троих разом. Ага, в этой самой постели.

Венди натянуто улыбнулась.

– Ну иди же к нам. Утешь свою малахольную толстую мать.

Венди переступила порог, приблизилась, скромненько села в ногах Мэрилин.

– Это вам папа помогал, девочки?

– Нет, мы сами придумали, – ответила Вайолет.

Лиза обняла материнский живот. Тюльпаны были забыты, брошены со свежей грязью на стеблях на Дэвидову половину кровати.

– Ой! Он меня лягнул! – вдруг пискнула Лиза.

Через мгновение уже две пары ладошек гладили Мэрилин по животу, ища и жаждая новых кульбитов. Венди присоединилась последней. Девочки шептались, прислушивались, хихикали. Мэрилин легла на подушку, удовлетворенная, только на сей раз в другом смысле. Так порой случается – семья удивляет нежностью и нормальностью. Подобные моменты редки, но именно ради них Мэрилин и носит четвертое дитя. Именно этим моментам она и Дэвид обязаны прочностью своего брака – скоро у них семнадцатая годовщина. Именно в такие моменты не помнишь, сколь несносны бывают твои дочери, ибо в их несносности случаются просветы, и тогда они, все три, – источник настоящего, неведомого прежде счастья. Правда, счастье быстро улетучивается, а семья – остается. Но ради этой дивной мимолетности семью и создаешь. Стокгольмский синдром[80], честное слово. Отдача смехотворная, а хлопот не оберешься. И однако, Мэрилин снова на это пошла.

Она чуть изменила позу, не стряхивая с живота шести обожаемых ладошек. Сомкнула поплотнее ноги. Удивительно, насколько разным бывает блаженство. Потянулась погладить Венди по голове – что Венди позволила, отчего сердце Мэрилин переполнилось радостью. Поистине, ради таких моментов стоит вынашивать, рожать и нянчить.

– Боже! – донеслось от двери.

Дэвид.

– На полторы минуты их оставил – и что вижу!

Кажется, Дэвид за всю свою врачебную практику не видел столько крови разом. Состояние Мэрилин ухудшилось резко, и Дэвида буквально оттерли от кровати. Безымянная девочка, наскоро вымытая, получившая твердую десятку по шкале Апгар[81], была вручена ему, и он забился с нею в дальний угол и стал вспоминать все, что из университетского курса было ему известно о приращении плаценты. Термин употребила Джиллиан, только не Дэвиду его бросила, а другому врачу. Теперь она выкрикивала распоряжения, к восприятию и тем паче к исполнению которых Дэвид не мог себя принудить. На локте лежало спеленатое дитя, но видел Дэвид только жену – опустошенное, окровавленное тело. Он таращился словно под гипнозом, пока Джиллиан этого не заметила, не прекратила своих манипуляций и, удерживая алые от крови руки на промежности Мэрилин, из которой текла блестящая темная слизь, не заявила:

– Жить будет. Лучше, папочка, с дочкой пообщайтесь.

«Опять дочка», – смутно подумалось Дэвиду. Но поделиться разочарованием было не с кем. Рядом возникла медсестра Кэтлин – женщина на редкость здравомыслящая, вдобавок известная мистической интуицией. Положила ладонь на спину Дэвида, мягко подтолкнула его к дверям:

– Ступайте-ка отсюда, доктор Соренсон.

Схватки у Мэрилин начались в три часа утра. Дэвид влез в джинсы и футболку с символикой «Чикаго Кабс»; так в ней и бродил – небритый, глаза страшные. Он знал кое-кого из медсестер, что вот уже двенадцать с лишним часов боролись за жизнь Мэрилин, сам же был для них нынче не «доктор Соренсон», а без пяти минут отец. Они им восхищались. Ну как же – с ходу взял и сочинил для жены историю, скомпоновал обрывки знаний о короле Артуре (на самом деле – школьная программа, выпускной класс). И не дрогнул, когда измученная жена оборвала его, прошипев в промежутке между волнами боли:

– К черту рыцарей! К черту Средние века! Не смей произносить слово «патриархальный»! И не вздумай больше ко мне прикасаться!

Дэвид ощущал себя школяром-недоучкой и дивился, что эти женщины – куда более умелые, чем он, нутром чующие, на какие темы говорить с роженицей, – вообще обращаются к нему с уважительным «доктор».

– Просто Дэвид, – бросил он. Вышло резко.

Кэтлин похлопала его по плечу:

– Выше нос, Дэвид. Она в надежных руках. А вы посмотрите-ка лучше, кто у нас тут такой маленький, такой хорошенький.

Лишь тогда Дэвид наконец-то обратил взгляд на дочь.

– Уже решили, как назовете? – продолжала Кэтлин, увлекая Дэвида в палату, где