Когда вечность была нашей - Шайлин Ганди

class="p1">Кейт, должно быть, уже проснулась. В прежние времена, до детей, она, возможно, уже сама написала бы мне, но материнство сделало наше общение отрывочным.

Боже, я бы многое отдала, чтобы она сейчас сидела напротив. Я набираю сообщение:

Я: Я скучаю по твоему лицу. Очень, очень.

Почти сразу приходит ответ.

Кейт: По тому самому, которое может любить только мать?

Следом появляется фото: селфи на беговой дорожке. Кожа в красных пятнах, струйки пота смыли остатки вчерашней туши в складки под глазами. Пряди волос выбились из небрежного пучка и липнут к лицу.

Помимо воли я хихикаю. Звук странно разносится по пустой кофейне, и бариста вздрагивает, прежде чем снова приняться молоть зёрна.

Я: Да, именно по нему, — пишу я и добавляю цепочку сердечек.

Телефон снова звякает.

Кейт: Знаешь, как подруга, ты теперь морально обязана сжечь это фото. Или выбросить телефон в океан. Выбирай.

С пустой улыбкой я допиваю латте, ставлю пустой стакан в лоток и возвращаюсь к «Порше». Я еду без цели, пока небо не расцветает красками. Наконец, беру курс на домик, чувствуя тепло в животе — от кофе. Или, может, это просто ярость.

И всё же, когда Миллбрук остаётся позади, желание резко развернуть машину усиливается. Не потому, что я хочу видеть Грейсона. Я скорее предпочла бы остановиться на склоне, лечь под колёса и позволить себе быть медленно раздавленной, чем снова дать ему солгать мне.

И всё же я не могу перестать думать о том, что он мог бы сказать. О том, как прошлой ночью его сердце трескалось. О том, каково было его целовать, таять вместе с ним в свете огня.

И о том, каково было стоять на залитой звёздами вершине горы, держать его за руку и понимать, что каждый миг на этой земле одновременно и ничтожен, и грандиозен.

— Чёрт, — говорю я и ударяю по рулю. Не сильно, но сигнал срабатывает, пугая сороку, которая взмывает из придорожных кустов в персиково-яркое небо.

Я смотрю, как она уменьшается до точки. Я не уверена, что хочу знать, как ещё Майкл и Грейсон меня обманывали. Но, возможно, в конце концов, я должна это тому мальчику с горной вершины.

К тому моменту, как я въезжаю на подъездную дорожку у домика и глушу двигатель, у меня уже есть план. Я позволю Грейсону высказаться, просто приду, выслушаю его, не буду к нему прикасаться и на этом закончу.

Когда я узнаю всё, тогда и решу, говорить ли с ним когда-нибудь снова. Потому что осознанные решения, в конце концов, всегда самые лучшие.

Правда?

После

Я не утруждаю себя тем, чтобы выглядеть прилично. После неудовлетворительного сна, полного беспокойных полуснов, я принимаю душ, собираю волосы в жёсткий, торчащий хвост, натягиваю синие легинсы и ярко-оранжевый топ. Цвета воюют друг с другом, но какая разница? Мне никакой.

Я ем. Обед. Или завтрак. Или ужин. Или чёрт знает что.

Когда я снова забираюсь в машину, солнце уже касается горизонта, и, поворачивая ключ, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Оттуда на меня смотрят опухшие, налитые кровью глаза, но это не мешает мне вдавить педаль газа.

Недалеко от города, звонит телефон. Я съезжаю на обочину. Не потому, что хочу оттянуть неизбежное. Ладно, может, и поэтому тоже. Но ещё и потому, что предпочитаю не нарушать закон.

— Алло?

— Привет, Мина? Это Таннер. У меня для тебя кое-что есть. Ну, вроде того. Прости, что так долго.

Я тупо смотрю сквозь лобовое стекло, прежде чем вспоминаю об услуге, о которой его просила. Кажется, это было сто лет назад.

— Ого… Я совсем забыла. Прости, что тебе пришлось столько возиться.

— Никаких проблем, — говорит он. — По крайней мере, если тебе нужен именно этот имейл за май. Это он? Или тот, что четырнадцать лет назад?

Между нами повисает тишина.

— Четырнадцать лет назад? — эхом повторяю я.

— Да. Ты не была уверена в дате отправки, так что я не стал ограничивать поиск, и всплыли два удалённых сообщения. Одно от Грейсона Дрейка в мае, но есть и более старое. От тебя.

В ушах начинает гудеть. Я никогда не писала Грейсону писем. По крайней мере, четырнадцать лет назад.

— От меня? Ты уверен?

— Ага.

— И что там написано?

Он медлит.

— Это то письмо, которое ты хочешь восстановить?

— Да, — отвечаю я, не раздумывая.

Таннер вздыхает.

— Чёрт. Я этого и боялся. Честно говоря, я не уверен, что вообще смогу его достать — оно слишком старое. И, похоже, ты удалила его со своей стороны в тот же день, когда отправила. Но если дашь мне ещё время, я попробую до него добраться. Только многого не жди.

Удалено в день отправки. Я моргаю, перебирая варианты, ни один из которых не имеет смысла. Четырнадцать лет назад Грейсон был для меня не более чем абстрактной идеей.

— Мина?

Я вздрагиваю.

— Да. Прости. Я… была бы очень благодарна, если бы ты смог его вернуть. Никакой спешки, и если кто-то и может это сделать, так это ты. Ты волшебник.

Он усмехается, явно довольный.

— Посмотрим, что получится. Всё ради лучшей подруги Кейт.

Я кладу трубку и осторожно возвращаюсь на дорогу, с гудящей головой. Должно быть какое-то объяснение. Даже если сейчас я не могу его придумать.

У отеля Грейсона я паркуюсь и захожу в дверь с надписью «Лобби», которое на деле оказывается простой комнатой со стойкой регистрации и кофейной станцией. Хозяин с седеющими висками смотрит по телевизору болливудский мюзикл. Яркое пение создаёт ощущение, будто я попала не туда. Все на экране такие счастливые. Такие красивые и безупречные. И, к тому же, чертовски хорошо танцуют.

— Могу я помочь? — спрашивает он.

Я отворачиваюсь от сияющих улыбок на экране.

— Да, я ищу Грейсона Дрейка, но не знаю, в каком он номере. Не могли бы вы сказать?

Мужчина делает покачивание головой, которое может означать и «да», и «нет».

— Простите, но я не могу этого сказать, если вы не родственница. Пожалуйста, поймите.

Он выглядит искренне виноватым, и японимаю, учитывая репутацию Грейсона. Но у меня нет ни малейшего желания торчать на парковке в ожидании или, ещё хуже, выкрикивать его имя, так что я выкладываю водительские права.

— Вообще-то я родственница. Я его жена. Мина Дрейк. Видите? Фамилия та же.

Мужчина наклоняется, чтобы рассмотреть.

В тишине я барабаню ногтями. Господи. Я могла сказать «сестра». Правда могла.

— Прошу прощения, — говорит он и протягивает мне ключ с деревянным брелоком. —