Весь спектр любви - Алена Воронина

таком состоянии нашла свой дом, не знаю. На последний этаж практически взлетела и судорожно стала рыться в сумке. Только ключи никак не находились, и вдруг… Хлопнула дверь парадной внизу, послышались шаги быстрые-быстрые. Верх…

Я забарабанила руками в толстое, старое, дверное полотно. И, что удивительно, замок щелкнул практически мгновенно, я рванулась вперед, споткнувшись о порог, с грохотом растянулась на полу в прихожей прямо у ног Галины Тимофеевны.

— Господи боже, Танюша, что случилось?!

Я не могла отдышаться, а потому и говорить, хотя говорить не поэтому. Я забыла все слова, их звучание, даже то, что говорила женщина, я в полной мере не осознавала, это был иностранный язык, который я учила безмерно давно, и лишь хорошая память помогла распознать смысл услышанного. Единственное, что могла — судорожно замахала руками, указывая на дверь, в ужасе и не в силах оторвать взгляда от проема, готовая вот-вот увидеть огромный силуэт без лица.

Женщина поспешила закрыть дверь и включила свет в прихожей.

— Что с тобой? О Господи, ты ранена? У тебя кровь, — всплеснула руками женщина.

Я сначала не могла понять, о чем она, а потом посмотрела на свои руки, мявшие край светлой курточки, вместо салфетки, оставляя бурые разводы.

Сердце замерло.

Руки были в крови. Липкой, отвратительно тягучей, почти застывшей, ставшей похожей на пластилин. Чьей-то крови. Крови старушки, которая пришла в аптеку. Или крови того, кто слушал Элвиса… Или моей?

Кожа на подбородке зачесалась.

Как река непременно впадает в море,

Любимая, некоторым вещам суждено быть…

Слова звучали и звучали по кругу в голове, сохраняя интонацию и тембр. Мама любит эту песню. Я ее часто слышала.

— Там… Там… Муж… — прошептала я едва слышно. Сказать было так тяжело, а самое главное, я не знала, как.

— Господи боже, Олежа! — бросилась председатель квартиры к двери комнаты, располагавшейся рядом с моей, и застучала кулаком. — Олежа!

Потребовалось несколько секунд, чтобы дверь распахнулась, на нас пахнуло теплом и… деревом, а на пороге, заслонив собой все пространство, показался давешний мужчина с бородой до груди и с всклокоченными волосами. Его образ, так напоминал мне тот, что напугал меня вечность назад, что я шарахнулась к стене.

— Что такое, теть Галь?!

Я сжалась, его скрипучий голос царапал слух, как скрежет, из-за которого, я захлопнула окно. Он ведь… он меня спас… Этот скрежет…

— За Танюшей какой-то маньяк шел!

Мужчина перевел взгляд на меня, перешагнул и резко распахнул входную дверь, по полу пробежал сквозняк, в парадной стояла тишина. Олег вышел на общую площадку и исчез из поля зрения. Только его тень, замершая возле самых перил отброшенная лампочкой с лестничного пролета, говорила о том, что он еще здесь.

— Вставай, простудишься! — Галина Тимофеевна протянула мне руку, но я затрясла головой и поднялась сама. Касаться кого-то такими руками… Нет! И не хотелось, чтобы касались меня. Сердце гулко билось у самого горла.

— По…

Я почувствовала, как подкатывает паника, хорошо забытая и такая знакомая одновременно, когда нет сил поднять голову, вдохнуть, сказать.

— По… помогите… ключи, — я протянула женщине свою сумку.

Она окинула меня странным взглядом, но решила помочь. И вскоре в ее руке зазвенела связка ключей. Замок металлической двери убежища щелкнул, потянуло запахом дома.

— Может скорую вызвать? — Галина Тимофеевна протянула ключи и мою сумку.

Это точно был вопрос, я сама его задавала сегодня. Только не себе… Или себе… Это было сегодня?

Я замотала головой и с трудом, опираясь на локти поднялась с пола. В этот момент в прихожую шагнул Олег.

— Никого, тишина. Он скорее всего сбежал.

— До чего же противный голос.

Я сказала это вслух. Они оба стали походить на статуи, первой из которых ожила Галина Тимофеевна.

— Чего и следовало ожидать! Только этого нам не хватало! А потому, что всем наплевать, что внизу наркоманы пасутся, и двери парадной уже сто лет как не закрываются, домофон вырван с корнем. Вот и получаем проходной двор и прибежище для маньяков, — сдвинула брови председатель квартиры. — Спасибо, Олеженька. Но ты, и правда, свое горло бы полечил, это ж невозможно вторую неделю болеть.

Он промолчал, проследовал мимо меня в свою комнату, обдав запахом свежего дерева.

— Пойдем, посмотрю, что с руками, — властно сообщила мне женщина.

— Я сама, — это было сказано чересчур громко, знаю, потому что даже начавший закрывать дверь Олег замер, но по-другому я сейчас не умела, этому надо научиться. Снова. Контроль испарился в тот миг, когда в той хорошей квартире заиграла музыка.

Я выдернула сумку из рук женщины и практически перед самым ее носом захлопнула дверь, оказавшись в своей комнате. В своем убежище. Рухнула на пол. Зажала уши руками в непонятно чьей крови, зажмурила глаза. И представила то, что всегда успокаивало.

Мне надо было справиться с нынешним состоянием, которое готово было оставить от меня лишь пепел. И надо было научиться заново слышать и чувствовать. Я очень быстро учусь, но все же мне требуется время. Не так, как вам… В чем-то вам легче.

Есть среди людей те, кто считает, что причина «болезни» в том, что ребенка не любили, есть те, кто думают, что виной тому прививка от кори или родовая травма. Есть те, кто называют это проклятием, а есть те, кто считают это даром. И то и другое глупо.

Это не дар, не проклятие, и уж тем более не болезнь.

Мир для меня гораздо более громок, чем для вас, и наполнен запахами, которые вы по большей части не заметите. Это здорово, скажите вы. Может быть, но не всегда!

Но это лишь часть, крохотный кусочек.

Ведь нам… мне приходится жить в вашем мире. Но если я вижу и чувствую его немного иначе, вы называете это болезнью.

Проблемы, связанные с невозможностью влиться в социум, у меня более всего проявились в начальной школе. Я не запоминала лиц учителей и одноклассников, не запоминала их имен. Мне это было неинтересно, а для них катастрофически важно. Более того, я боялась вплоть до паники обратиться с чем бы то ни было к преподавателю, продавцу, врачу, новыми соседям по лестничной площадке, которыми к слову была приятная пара в возрасте. Да, я боялась спросить у прохожего, который сейчас час, или как мне пройти на такую-то улицу. Я не всегда могла понять (да и сейчас порой ошибаюсь), отношение человека ко мне, к ситуации, к миру, не умела считывать полутона. Раньше я вообще мало что умела. Но упрямства мама в меня вложила дай бог каждому. А самое главное и она, и тетя, и бабушка