Сердце зимнего духа - Лолита Стоун

она назвала Тихим — в честь озера, — больше не дергался при ее приближении. Его глаза, большие и темные, как лесные омуты, смотрели на нее с доверием, а не со страхом. Он стал частью ее мира, тем, кто выслушивал ее мысли без осуждения, и в этом одиночестве зимней деревни это было бесценно.

Девушка привязалась к нему по-настоящему, как к живому существу, которое понимало ее лучше, чем многие люди. Каждое утро, после того как она растапливала печь в доме и завтракала, она спешила в сарай, неся корзину с едой и свежими повязками. Там, в полумраке, освещенном только керосиновой лампой, она садилась на солому рядом с ним, и время останавливалось. Олень лежал на своей лежанке из одеял и сена, хромая, нога все еще была слабой, но он поворачивал голову к ней, прислушиваясь. Анфиса гладила его по шее — шкура была теплой, мягкой под пальцами, с легким мускусным запахом леса, — и он позволял это, закрывая глаза от удовольствия, словно кот у камина. Иногда он даже тыкался мордой в ее руку, требуя ласки, и она смеялась тихо, чувствуя, как сердце наполняется теплом.

Она могла сидеть с ним часами, особенно по вечерам, когда деревня затихала, а снег за окном сарая падал мягкими хлопьями. Анфиса рассказывала ему о своей жизни — о повседневных делах, о том, как ходила на озеро за водой и видела стаю снегирей на ветках; о соседях, которые собирались у Марфы на чай и сплетничали о погоде. Но чаще она говорила о прошлом, о том, что болело в душе. "Помнишь, Тихий, как я говорила, что в детстве отец брал меня в лес? — шептала она, гладя его по рогам, которые уже начали крепнуть. — Мы ехали на санях, и он показывал следы зверей, таких же, как ты. А мать... она пела песни у печи, и дом был полон тепла". Олень слушал внимательно: его уши подергивались при звуке ее голоса, а дыхание становилось ровным, словно он впитывал каждое слово. Иногда он фыркал тихо, как будто отвечая, и Анфиса верила, что он понимает — о родителях, ушедших слишком рано, о одиночестве, которое зимой становилось особенно тяжелым. Эти разговоры облегчали ей душу: в деревне она была тихой, но со своим новым другом могла быть собой, без масок.

Привязанность росла с каждым днем. Она замечала, как олень ждет ее — когда она входила в сарай, он поднимал голову, а глаза его блестели. Он позволял ей чесать за ушами, где шкура была особенно нежной, и даже лизал ее руку, когда она кормила его яблоками. Это было как дружба с кем-то, кто не судит, не требует — просто есть, и этого достаточно. Анфиса думала о нем даже дома, у окна: "Как он там? Не холодно ли?" Он стал для нее отдушиной, напоминанием о том, что в мире есть место для доброты, даже в суровой тайге.

Но эта привязанность требовала осторожности. Анфиса всегда была начеку, чтобы никто из деревни не узнал о ее тайне. Сарай стоял за домом, у самой опушки леса, скрытый от тропинок, но она все равно проверяла, нет ли следов — смахивала снег с двери, чтобы не было видно частых посещений, и входила только когда уверена, что соседи заняты своими делами. Если кто-то проходил мимо — как Марфа, заходящая за яйцами, — Анфиса быстро запирала сарай и отвлекала разговором: "Погода сегодня морозная, правда?" Она кормила оленя тихо, без шума, и даже лампу зажигала только при необходимости, чтобы свет не пробивался сквозь щели. Куры, жившие в сарае, служили маскировкой — их кудахтанье скрывало любые звуки. Она боялась, что если узнают, то заберут его: мужчины скажут, что дикий зверь опасен, или решат добить. "Никто не должен знать, — думала она. — Ты мой, и я тебя защищу".

Несмотря на растущую дружбу, Анфиса не забывала о главном — уходе за ранами. Рана на боку все еще требовала внимания: хотя она затянулась коркой, под ней кожа была нежной, и любая инфекция могла все испортить. Каждое утро и вечер Анфиса осматривала ее тщательно: снимала старую повязку, осторожно, чтобы не потревожить, промывала теплым отваром из ромашки и коры дуба — антисептиком, который бабушка хвалила за силу против гноя. Если видела покраснение, прикладывала компресс из меда и прополиса, собранного с пасеки, — мед заживлял и снимал воспаление. Она мазала рану мазью из жира и трав — зверобоя для регенерации, иван-чая для обезболивания, — втирая очень осторожно, чтобы не причинить боли. Тихий терпел, стоя спокойно, пока она работала, и только иногда вздрагивал, если касалась чувствительного места. Нога, поврежденная при падении, тоже нуждалась в заботе: Анфиса массировала ее теплыми руками, смазанными маслом, чтобы разогнать кровь и укрепить мышцы. Она заставляла его вставать и ходить по сараю — сначала на трех ногах, потом пробуя опираться на четвертую, — поддерживая за шею, как ребенка, обучающегося шагам.

Кормление оставалось ритуалом: она приносила свежие ветки, сено с солью для минералов, и воду, подогретую на печи, чтобы он не мерз. По ночам она подбрасывала дрова в буржуйку, укутывала его одеялами и тулупом, гладя на прощание: "Спи спокойно, друг". Благодаря этой заботе олень креп: рана заживала, оставляя лишь шрам под шкурой, а он сам становился живее, играя рогами с соломой. Анфиса видела в этом свою победу — и награду за привязанность, которая сделала ее жизнь полнее в этой зимней глуши. Тихий был ее секретом, ее другом, и пока зима длилась, она знала, что не одна.

Глава 8

Зима в Озерной тянулась бесконечно, и с появлением Тихого — раненого оленя, ставшего для Анфисы настоящим другом, — ее жизнь наполнилась новыми заботами и теплом. Но вместе с этим пришли и трудности: запасы еды в погребе таяли быстрее обычного. Анфиса делилась с оленем всем, что могла — сеном, овсом, сушеными яблоками и даже частью своей каши, — чтобы он набирался сил. Ее собственные припасы, заготовленные осенью, уменьшались с большой скоростью: мука в мешке осела, картошка в ящике покрылась ростками, а сушеные грибы и ягоды оставались лишь на донышке банок. В деревне обмен был возможен, но Анфиса не хотела просить помощи — она привыкла полагаться на себя, а тайна оленя делала ее еще осторожнее. Вечером, после того как она сменила повязку на его ране и накормила свежими ветками, она