Сердце зимнего духа - Лолита Стоун

снегом прятались ягоды клюквы и брусники, сохранившие кисло-сладкий вкус; корни и кора деревьев служили лекарством; а иногда, в тихие дни, можно было услышать, как трещит лед на скрытых ручьях, пробивающихся сквозь чащу.

Весной лес просыпался: снег таял, обнажая мох и папоротники, птицы возвращались с юга, наполняя воздух трелями, а медведи выходили из берлог, голодные и сонные. Летом он расцветал зеленью — листья шелестели на ветру, ягоды и грибы манили сборщиков, а озеро отражало его в своей глади. Осенью лес золотел и краснел, листья падали ковром, а животные запасались на зиму. Но зимой он был суровым учителем: учил терпению, уважению и тому, что жизнь циклична, как смена сезонов. Анфиса любила этот лес — он был ее убежищем, источником сил и воспоминаний. После встречи с волком и спасения Тихим она чаще выходила на опушку, чувствуя, как лес отвечает на ее заботу: иногда находила свежие ветки у порога, словно подарок от невидимого друга.

Жизнь в деревне Озерной тем временем продолжалась своим неспешным, размеренным ритмом, словно река подо льдом — скрытая, но неостановимая. Морозы не сломили жителей: они вставали с рассветом, растапливали печи, и дым из труб поднимался в небо, сигнализируя, что деревня жива. Мужчины отправлялись в лес за дровами или на охоту — с ружьями и капканами, возвращаясь с добычей: зайцем для супа или лисицей для шкуры. Женщины хлопотали по дому: месили тесто для хлеба, который пекли в своих печах, распространяя аромат по всей деревне; доили коров в теплых хлевах, где животные жевали последнее сено; штопали одежду у окон, где свет падал на иглу. Дети, закутанные в тулупчики, катались на санках по склонам у озера или лепили снеговиков с морковными носами, их смех разносился эхом, напоминая о радости даже в холод.

В центре деревни, у колодца, собирались по утрам: набирали воду, обмениваясь новостями — о погоде, о здоровье соседей, о планах на весну. Староста Иван чинил сани или рубил лед, чтобы колодец не замерзал, а по вечерам звал всех в свою избу на чай из самовара. Там пели песни под гармошку Петра, рассказывали байки о леших и русалках, которые, по легендам, жили в озере. Марфа, вдова с теплой улыбкой, пекла пироги и делилась ими с одинокими, как Анфиса, напоминая, что деревня — это семья. Молодежь — Сергей-охотник и его друзья — иногда устраивали соревнования: кто дальше кинет снежок или кто быстрее пробежит по льду. Даже в суровую зиму находилось место для праздников: отмечали Масленицу блинами у костра на озере, жгли чучело, провожая холод.

Анфиса вписывалась в этот ритм: она обменивала яйца от кур на муку у соседей, помогала Марфе с вязанием, а вечерами сидела с Тихим в сарае, рассказывая ему о деревенских делах. Жизнь продолжалась — с ее радостями и тяготами: кто-то болел, и тогда варили отвары из лесных трав; кто-то радовался рождению теленка; а лес стоял вокруг, как вечный страж, напоминая, что все преходяще. Шел морозный февраль, а за ним придет и весна — снег начнет таить по краям, птицы петь смелее, — и деревня будет готовиться к новому циклу: посеву, росту, урожаю. В этом продолжении жизни Анфиса находила утешение: ее тайна с оленем была частью большего потока, где каждый день приносил надежду и связь с миром.

Глава 11

В деревне, где каждый знал каждого с пеленок, чувства не всегда требовалось произносить вслух — они читались в мелочах: в том, как кто-то задержит взгляд чуть дольше обычного, как принесет лишнюю охапку дров к порогу или оставит лучший кусок пирога на столе. Сергей, молодой охотник с широкими плечами, румяными от мороза щеками и спокойной улыбкой, уже несколько циклов проявлял к Анфисе такие знаки внимания. Он не был навязчивым — в деревне это считалось дурным тоном, — но девушка прекрасно всё понимала.

Всё началось незаметно. Когда Сергей возвращался из леса с добычей, он часто проходил мимо ее дома — хотя мог бы выбрать и более короткую тропу. Останавливался у забора, здоровался низким, теплым голосом: «Добрый день, Фиса», — и обязательно спрашивал, не нужно ли дров наколоть или снега с крыши смахнуть. Анфиса благодарила, но отказывалась — сама справлялась, — и он не настаивал, только кивал и шел дальше, но на следующий день всё равно оставлял у ее поленницы пару свежих чурок или связку зайцевых шкурок «на рукавицы». На деревенских посиделках у Марфы или у старосты он всегда садился так, чтобы видеть Анфису: не напротив, чтобы не смущать прямым взглядом, а сбоку, где мог незаметно наблюдать, как она пьет чай или тихо улыбается чьей-то байке. Когда гармошка заигрывалась, он первым приглашал ее на танец — протягивал руку молча, и она не могла отказать, чтобы не обидеть. Они кружились под кадриль или вальс, и Сергей вел крепко, но бережно, не прижимая слишком близко, не шепча лишних слов. Только иногда, когда музыка затихала, он говорил тихо: «Ты сегодня красивая, Фиса», — и отводил глаза, будто сам смутился.

На озере, где мужчины рубили полыньи для рыбалки, Сергей всегда выбирал место неподалеку от того, куда приходила Анфиса за водой. Пока она прорубала лед, он подходил «случайно», брал у нее из рук тяжелый ледоруб и заканчивал работу сам. «Не женское это дело, — говорил он просто. — Мороз сильный, руки застудишь». Потом помогал нести ведра до самого порога, и Анфиса ловила на себе взгляды других женщин — понимающие, с легкой улыбкой. Даже дети замечали: мальчишки подшучивали над Сергеем, когда он проходил мимо, а девчонки хихикали, глядя на Анфису.

Она всё видела и всё понимала. Сергей не говорил прямо — не просил сватов, не заводил разговоров о будущем, — но его действия были красноречивее слов. Он был хорошим парнем: надежным, работящим, уважаемым в деревне. Охотник отменный, дом у родителей крепкий, руки золотые — всё мог починить, построить. Многие девушки поглядывали на него с интересом: дочка кузнеца из Лесной приезжала в гости и краснела, когда он здоровался; вдова Анна, молодая еще, всегда находила повод попросить его о помощи. Но Анфиса… у нее этого не было. Не вспыхивало в груди тепло при его взгляде, не замирало сердце, когда он подходил ближе. Она уважала Сергея, ценила его заботу, но не видела в нем того, за кого хотела бы выйти замуж. Не было той искры, о которой шепотом рассказывали