Сердце зимнего духа - Лолита Стоун

встал, потянулся. В доме ждала мать — наверняка снова заведёт разговор о свадьбе, о том, что пора к Анфисе идти. Но Сергей знал: пока Анфиса не даст хоть малейшего знака — он не пойдёт. Не станет заставлять. Не станет просить того, чего она не хочет дать.

Пусть решает сама. Я подожду. Зима длинная. Весна придёт. Лето. Может, когда-нибудь она увидит во мне не только охотника Сергея, а… меня.

Он взял топор, вернулся к дровам. Удар. Ещё удар. Поленья падали ровно, как его мысли — спокойные, упрямые, терпеливые.

А если не увидит… что ж. Значит, не судьба. Но пока я здесь. И пока она здесь — я буду рядом. Молча. Как лес вокруг деревни — всегда стоит, всегда охраняет, даже если никто не замечает.

Глава 15

Марфа сидела в своей просторной избе за большим столом, накрытым вышитой скатертью, и медленно размешивала ложечкой чай в кружке. Самовар пыхтел тихо, как старый кот, печь потрескивала, а за окном февральский снег лениво падал крупными хлопьями. Дом был пуст — муж давно в земле, дети разъехались по городам и соседним селам, — и в этой тишине мысли её текли неторопливо, как река под весенним льдом.

Сегодня она снова видела Сергея. Проходил мимо её дома с ружьём за плечом, возвращался из леса. Остановился, как всегда, поздоровался, спросил, не нужно ли чего. Глаза у него были усталые, но добрые — те же, что и в детстве, когда он, ещё мальчишка, прибегал к ней за пирогами после того, как отец его наказывал за шалости.

Хороший парень вырос,— подумала Марфа, отпивая глоток чая.Настоящий. Не из тех, что языком мелют, а делом пусты. Руки крепкие, сердце чистое. В лесу — первый охотник, дома — первый помощник. Матери своей во всём помогает, стариков уважает, детей не обижает. Надёжный, как хороший топор — не подведёт, не сломается.

Она вспомнила, как прошлой осенью весь мир помогал ему новую крышу на сарае перекрывать — и он потом каждому отплатил: кому дров наколол, кому зайца принёс, кому избу подлатал. Никогда не хвастается, не считает, кто ему что должен. А как смотрит на Анфису… Марфа видела это не раз: взгляд задержится, голос станет чуть тише, шаг замедлится, когда проходит мимо её дома.

Любит он её. По-настоящему. Не по-юношески, чтобы пощеголять, а по-мужски — молча, упрямо, терпеливо. Готов ждать, готов помогать, готов жизнь рядом строить. И дом у него будет тёплый, и дети здоровые, и жена не в нужде. Всё для этого есть.

Марфа вздохнула, поставила кружку и подперла щёку ладонью. Она любила Сергея, как своего — не родного, но близкого. Видела его маленьким, видела, как рос, как стал мужчиной, на которого вся деревня опирается. И ей было жаль, если он останется один.

Только вот Фисочка… упрямая. Тихая, как лес глубокий, и закрытая. Понимаю её — родителей потеряла, одна осталась, привыкла на себя одну надеяться. Сердце у неё доброе, но осторожное. Не бросится в чувства, как некоторые. Думает много. Может, и не видит в Серёже того, что он в ней видит.

Марфа покачала головой, улыбнувшись грустно.

А зря. Он бы её на руках носил. Не громко, не на показ — просто каждый день доказывал бы. Защитил бы, обогрел бы, понял бы. Не стал бы душить, не стал бы требовать. Дал бы ей и свободу, и опору. Редкий такой.

Она встала, подошла к окну, посмотрела в сторону дома Анфисы. Там светилось одно окошко — девушка, наверное, уже у печи сидит или в сарай к курам зашла.

Эх, девки нынешние… Всё ждут чуда какого-то, огня, молнии. А жизнь — она из тихого тепла складывается. Из того, что утром дров подбросит, вечером чай нальёт, в беде не бросит. Сергей — он как раз из такого тепла.

Марфа вернулась к столу, долила себе чаю.

Не мне их судьбу решать. Только бы не упустили друг друга зря. Он — жемчужина наша деревенская. И если Фиса не возьмёт — другая возьмёт. А он заслуживает счастья. Заслуживает, чтобы его любили так же сильно, как он умеет любить — молча, глубоко, навсегда.

Она перекрестилась тихо на икону в красном углу и прошептала, как молитву:

Господи, вразуми их. Пусть увидят то, что я вижу.

Глава 16

Середина февраля в Озерной всегда была самым тяжёлым временем: морозы уже не такие лютые, как были в январе, но снег лежал ещё глубокий, дни тянулись серые, а весна казалась далёкой мечтой. Солнце поднималось выше, но свет его был холодным, и на озере лёд всё ещё держал надёжно, хотя по краям уже проступали тёмные проталины. В лесу стало тише — волки ушли в глубину, птицы пока не вернулись, и только редкий стук дятла нарушал белую тишину.

Анфиса чувствовала это время всем телом и душой. Она просыпалась раньше обычного, растапливала печь, варила себе жидкую овсянку из своих запасов и сразу, едва проглотив несколько ложек, шла в сарай. Дверь скрипела на морозе, и каждый раз сердце её замирало: а вдруг сегодня пусто?

Но Тихий был там. Всегда.

Он уже совсем окреп. Рана на боку затянулась тонким розовым шрамом под шерстью, хромота исчезла полностью — теперь он ходил по сараю уверенно, иногда даже подпрыгивал, играя с соломой рогами. Шерсть его стала густой, блестящей, зимней — рыже-коричневой с белыми пятнами на груди и морде. Он встречал Анфису тихим фырканьем, подходил сразу, тыкался тёплой мордой в её ладонь и позволял гладить себя часами. Она садилась на низкую скамеечку, он ложился рядом, клал тяжёлую голову ей на колени, и они сидели так — молча, но ближе, чем многие люди бывают друг с другом.

Она продолжала заботиться о нём с той же нежностью, что и в первые дни. Утром приносила свежие ветки ивы и берёзы, которые находила на опушке — теперь их было легче искать, потому что снег слегка осел. Резала побеги ножом на мелкие кусочки, чтобы ему удобнее было жевать. Давала овёс с солью, тёплую воду с мёдом — банку мёда она открыла специально для него. Вечером меняла солому на лежанке, чтобы было сухо и мягко, подбрасывала дрова в маленькую буржуйку, укрывала его старым тулупом отца. И всё время разговаривала — тихо, почти шёпотом, как будто боялась спугнуть это счастье.

«Ты совсем сильный стал, Тихий