Развод и женская месть - Марика Мур

— Что это? — я скрестила руки.

Он подошёл, посмотрел в глаза.

Так, будто что-то решает. Внутри себя.

— Поехали.

— Куда?

— Сюрприз.

— Савва, я не в настроении для романтических игр.

— Это не игра. Просто сядь. Пожалуйста. Без вопросов.

Я замерла.

Всё внутри колебалось: ехать или нет, верить или нет, снова дать шанс или снова удариться в бетон.

Но я села.

Хлопнула дверцей.

Посмотрела на него сбоку.

Он завёл машину — и мы поехали.

Молча.

Минуты две. Пять.

Музыка негромкая — что-то инструментальное, даже нежное.

Он держал руль крепко, но губы были плотно сжаты.

— Савва... — наконец выдохнула я.

— Потерпи. Ещё немного.

И тут — поворот.

Мы въехали на территорию, огороженную невысоким забором.

Парковка.

Одноэтажное здание с большими окнами.

И вывеска. Неброская. Но я прочитала.

"Цветочная мастерская. Индивидуальный букет для особой женщины."

Я повернулась к нему.

Он уже смотрел на меня.

— Я... сделал тебе букет.

— Что?

Он улыбнулся неровно:

— Сутки назад я думал, что всё у нас разлетается. А сегодня... я вспомнил, что ты — женщина, которую я выбрал. И которую до сих пор люблю, Кира. Да, я мудак. Да, я часто срываюсь. Но я не хочу, чтобы ты шла по улице с красными глазами. Я хочу, чтобы у тебя в руках был букет. И хоть на пять минут — ощущение, что тебя выбрали снова.

Я молчала.

Грудь поднялась, как перед рыданием.

Но я выдохнула.

И вышла из машины.

А потом уже он, сзади, открыл дверь мастерской, как официант в ресторане. Внутри пахло — весной. Сиренью, фрезиями, чем-то нежным.

— Вот, — он подвёл меня к стойке. — Это — для тебя. Или пусть флорист соберёт. Если он тебе не нравится.

Я повернулась к нему:

— Ты думаешь, цветами можно всё загладить?

— Нет, — честно сказал он. — Но иногда с них можно начать.

ГЛАВА 7

Кира

Он стоял напротив, слегка опираясь на край стойки.

Флорист — девушка в светлом переднике с аккуратной косой — уже держала в руках букет в котором ветки эвкалипта и свежие розы.

Но я не смотрела на цветы.

Я смотрела на него.

На Савву.

На того самого мужчину, с которым я прожила два десятка лет.

И вдруг поняла — он стоит слишком далеко. Не физически. По жизни.

— Знаешь, — я тихо начала, а флорист вежливо отступила. — Раньше я бы, наверное, заплакала от этого жеста.

Он прищурился, будто что-то почувствовал.

— Раньше я была проще. Доверчивей.

— Кира…

— Нет, подожди. Дай мне сказать.

Я шагнула ближе к букету. Провела пальцем по шершавому стеблю.

— Знаешь, что самое сложное? Когда человек, который держал тебя за руку во всех бедах, внезапно становится тем, кого боишься услышать из ванной ночью — не дай бог, с кем-то. Тем, кому больше не задаёшь вопрос «ты где?» — потому что боишься ответа.

Он хотел что-то сказать, но я подняла ладонь:

— И вот сейчас. Ты вдруг решил напомнить мне, что я — женщина. Спасибо. Правда. Но ты не понимаешь, что я всё это время не забывала. Я — женщина, которая не спала ночами, когда ты строил бизнес. Которая заполняла твою жизнь собой, когда ты уезжал на недели. Которая накрывала твою спину одеялом, пока ты сопел рядом.

Я резко вздохнула. Голос дрогнул — но не сломался.

— Ты думаешь, что букет решит? Что флористка в уютной мастерской и сирень вымоют из меня весь осадок? Нет, Савва. Это красиво. Но это — поздно.

Он нахмурился:

— Ты себя накручиваешь. Я просто хотел…

— Ты просто хотел сделать красиво. Ну так вот тебе красиво, — я взяла одну розу из букета, аккуратно сорвала с неё лепесток и уронила на пол. — Красота — это лепесток. А внутри — шипы.

Он сделал шаг ко мне:

— Кира, я с тобой. Я не хочу, чтобы мы были далеко друг от друга…

— А я уже там. Только ноги ещё здесь.

Он замер.

А я развернулась и пошла к выходу.

Флористка подала мне тот самый лепесток.

Я улыбнулась ей:

— Оставьте. Пусть лежит. Это не про цветы всё сейчас.

Мне просто нужен воздух.

— Кира!

Он догнал меня у выхода.

Пальцы легли на моё запястье — не сильно, но сдержанно, с той мужской силой, которую он всегда контролировал.

— Прекрати. Не стоит всё рушить вот так… сгоряча…

Я обернулась.

Медленно.

Плавно.

И посмотрела ему в глаза.

— А ты думаешь, я только что начала рушить? Милый, всё уже рухнуло. Просто ты... не заметил. Или делал вид.

Он шагнул ближе:

— Я пытался… Я стараюсь… Я не хочу тебя терять…

— Ты потерял меня тогда, когда выбрал молчать. Когда был рядом, но пустой. Когда перестал быть моим. А стал просто Саввой. — мужчиной, которого я узнаю только по голосу в тишине.

Он тяжело выдохнул:

— Пожалуйста. Давай домой. Просто поедем домой…

— Поехали, — коротко кивнула я. — Но там тебя ждёт не уют.

Мы ехали молча.

Машина была тишиной на колёсах. Даже радио не включил.

Он пытался выстроить себя заново — я видела по тому, как он сжимал руль, как напрягался подбородок, как взгляд уходил в стекло, в темноту.

А я… я уже собирала себя в кулак.

Собирала — чтобы не взорваться при людях. Чтобы вот тут — дома — наконец позволить себе всё, что накипело.

Мы вошли в квартиру.

Он закрыл за мной дверь.

Я сняла пальто, медленно повесила его, скинула сапоги, не глядя на него.

И только потом повернулась.

И всё.

Никаких тормозов.

— Значит, всё рушу я, да?

— Кира…

— Заткнись, Савва. Сейчас говорю я.

Он отшатнулся на полшага. Не от испуга — от неожиданности. Он никогда не видел меня такой. Никогда не видел меня настоящей. Только собранной, разумной, сильной. Сейчас он увидел вулкан.

— Я не ломаю посуду. Не кричу на улицах. Я не устраиваю сцен. Но ты знаешь, что? Я умею ненавидеть молча. Сидя напротив, я умею мечтать, как ты проваливаешься в ад, а я — пью кофе, глядя, как горит твоя ложь.

Он потрясённо смотрел. Молча. А я шла дальше:

— Ты забыл, как я держала этот дом. Забыл, как я ночами проверяла тебе давление, когда у тебя был криз. Забыл, кто поднимал тебя после провала на стройке. Ты забыл. Но я — помню.

— Кира, не так…

— А как?! Скажи мне! КАК?! Как я должна теперь жить с тобой рядом, когда каждое твоё