Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

Она шла, глядя под ноги.

Её «лабутены», замотанные грязными тряпками, скользили по утоптанному до ледяного блеска навозу. Она шаталась. Голод скручивал желудок в тугой узел, вызывая тошноту и головокружение.

«Идти. Не смотреть в глаза. Искать весы».

Она прошла мимо рыбных рядов (вонь тухлой рыбы едва не заставила её вывернуть пустой желудок). Мимо мясников с красными от холода и крови руками.

В конце ряда, у самой стены кремля, она увидела вывеску: деревянная рука, сжимающая молоток.

Лавка была крошечной, полуподвальной.

Внутри пахло воском и кислым металлом.

За низким прилавком сидел старик в кожаном фартуке. На носу — очки в толстой роговой оправе (редкость!). Перед ним — крошечные весы-коромысло.

Марина, не говоря ни слова, выложила на прилавок кольцо.

В полумраке лавки, освещенной только лучиной, бриллиант в 0.8 карата, огранки «Принцесса», поймал этот скудный свет.

И взорвался.

Он рассыпал по грязному прилавку веер радужных искр — синих, красных, зеленых. Идеальная геометрия, невозможная для местных мастеров.

Старик снял очки. Поднес кольцо к самому носу.

Пошкрябал ногтем по металлу.

— Серебро? — скрипуче спросил он. — Тяжелое… Свинцом разбавила?

— Платина, — хрипло сказала Марина. И тут же поправилась: — Белое золото. Чистое.

Старик хмыкнул. Он не знал таких слов. Для него белый металл был либо серебром, либо оловом.

Он ткнул пальцем в камень.

— А стекляшка знатная. Ловко гранишь, девка. Венецианская работа? Или бесовская? Слишком уж горит. Не бывает таких камней.

Он отодвинул кольцо.

— Не возьму. Стекло и порченое серебро. Иди отсюда.

Марина почувствовала, как внутри всё обрывается. Если она сейчас не продаст — она упадет в голодный обморок прямо здесь.

Она схватила кольцо.

Огляделась. На прилавке лежала стальная наковаленка для правки проволоки. Полированная, закаленная сталь.

Марина с силой провела бриллиантом по зеркальной поверхности стали.

Скр-р-р-и-и-п.

Звук был таким противным, что у старика дернулась щека.

Марина убрала руку.

На стали осталась глубокая, ровная царапина.

— Стекло сталь не берет, — тихо сказала она. — Это алмаз. Тверже нет.

Старик уставился на царапину. Потом на кольцо.

В его глазах промелькнул страх. А потом — алчность. Он понял, что девка сама не знает, что принесла. Или краденое, или она безумна.

Но камень резал сталь.

— За вес металла дам, — буркнул он, пряча глаза. — Камень… камень Бог с ним, на поделки пущу. Но дорого не дам. Металл странный.

Он полез в мешочек на поясе.

Зачерпнул горсть монет.

Это были не кругляши. Это были «чешуйки» — мелкие, овальные кусочки серебра, похожие на рыбью чешую или арбузные семечки, с неровными краями и едва различимой чеканкой.

Он высыпал их на прилавок. Штук тридцать. Горстка серебряного мусора.

В современном ломбарде за это кольцо дали бы сто пятьдесят тысяч. Здесь ей давали цену лома.

— Бери, пока не передумал, — прикрикнул ювелир.

Марина не стала торговаться. У неё не было сил на маркетинг.

Она сгребла чешуйки ледяной, негнущейся рукой. Ссыпала их в карман.

Бриллиант остался лежать на грязной доске, сияя холодным, никому не нужным совершенством.

Она развернулась и почти выбежала на улицу.

Запах она почувствовала сразу.

Запах горячего хлеба. Он перекрыл вонь навоза, он был сильнее холода.

Марина пошла на него, как зомби.

Лоточник стоял у церкви. От его короба валил пар.

Марина вытащила горсть чешуек. Протянула ему всё, что было в руке.

Мужик вытаращил глаза. Выбрал две монетки.

— Сдачу… — начал он.

— Молока, — перебила Марина. — И хлеба. Горячего.

Через минуту она стояла в проулке, за поленницей, спрятавшись от ветра и людей.

В одной руке — глиняная кружка с молоком (залог за посуду она отдала не глядя). В другой — горячий, тяжелый, обжигающий пальцы калач.

Она поднесла хлеб ко рту.

Пар ударил в лицо запахом дрожжей и печи.

Марина впилась зубами в хрустящую корку.

Хруст.

Горячий мякиш, сладковатый, плотный, обжег небо.

Вкус хлеба был таким ярким, таким невероятным, что у неё потекли слезы. Это был не вкус еды. Это был вкус жизни.

Она жевала быстро, жадно, глотая кусками.

Запивала ледяным молоком. Контраст обжигающего теста и холодного жирного молока вызывал почти наркотическую эйфорию.

Зубы ломило от холода, десны болели от горячего, но она не могла остановиться.

«Пять тысяч долларов, — пронеслось в голове, пока она слизывала крошку с губы. — Я съела кольцо с бриллиантом. И это… господи… это самая вкусная инвестиция в моей жизни».

Желудок наполнился тяжелым, сытым теплом. Дрожь утихла.

Марина вытерла рот рукавом грязного тулупа.

— Так, — сказала она, глядя на пустую кружку. — Ресурс восполнен.

Глава 1.7

Проблемный актив

Торг гудел, но теперь этот шум не пугал. С горячим хлебом внутри и серебром в кармане Марина чувствовала себя не жертвой, а игроком.

Первым делом — ноги.

Она нашла ряд валяльщиков по запаху мокрой шерсти.

Выбрала короткие, плотные «коты» — войлочные полусапожки, грубые, но добротные.

Спрятавшись за телегой, она совершила священнодействие: размотала грязные тряпки, сняла свои итальянские колодки и сунула ноги в войлок.

Мягко.

Это было почти эротическое переживание. Жесткая, свалявшаяся шерсть обняла ступни, мгновенно сохраняя тепло. Никаких колодок, никаких супинаторов. Просто теплое, мягкое облако.

Ботильоны отправились на дно холщового мешка, купленного у той же торговки. Следом туда же лег пуховый плат — серый, колючий, но плотный.

Марина накинула плат поверх головы, спрятав лицо. Теперь она ничем не отличалась от десятка других женщин на площади: просто фигура в тулупе и платке.

Марина, блаженно щурясь от тепла в новых валенках, остановилась у лотка с пирогами. Толстая, румяная торговка в трех платках ловко шлепала горячим тестом о прилавок.

— С капустой — деньга, с мясом — две! — гаркнула она прямо в ухо Марине.

Марина положила монетку.

— С мясом. И скажи, мать, чья изба у реки стоит? Та, что с заколоченными ставнями.

Торговка замерла с пирогом в руке. Её маленькие глазки подозрительно сузились.

— А тебе на кой, милая? — она вытерла руки о передник. — Чужая ты, видать. Нечисто там. Лихоманка там живет, да черти в подпечье воют. Окстись, девка.

— Мне не черти интересны, а хозяин, — твердо сказала Марина, забирая пирог. — Кому налог платить?

— Казне, кому ж еще, — буркнула баба, крестясь. — Государева она. Коли жизнь не мила — ступай в Приказную избу. К дьяку Феофану. Только он сейчас лютый, как медведь-шатун. Третьего дня купца плетьми сек за недоимки.

Приказная изба встретила Марину не запахом чернил, а вонью.

Густой, тяжелый дух немытых