Тебя одну - Елена Тодорова

твердо, не поднимая головы. Дальше за яблоком следит. Аккуратно поворачивает его над углями, словно обсуждаемая тема не важнее того, чтобы фрукт пропекся равномерно. — Меня наказали, — информирует сухо.

А меня будто обухом по голове бьет.

— Что ты такое говоришь? — выпаливаю, поддаваясь мгновенной панике.

Бабушка вскидывает взгляд. И ее глубокие, невероятно мудрые глаза пронизывают меня насквозь, открывая то, что я не готова увидеть.

— Погрей руки, — говорит мягко, и я понимаю, что вся дрожу.

Когда протягиваю ладони к костру, тремор еще выразительнее становится. Жар опаляет кожу, но озноб покидает тело не сразу. Пока безмолвно сижу, Ясмин, нашептывая какую-то молитву, водит вокруг моей головы свободной рукой. От этого в затылке горячо становится. Постепенно это тепло разливается по всему организму.

— Наказали за что? — наконец, выдавливаю из себя, не отрывая взгляда от костра.

— За то, что пошла против высших законов и попыталась изменить то, что изменению не подлежит, — отвечает бабушка спокойно, словно это давно известный и не стоящий обсуждения факт.

Меня же словно тяжелым саваном накрывает. В груди с такой силой все сжимается, что напрочь отключается способность дышать. Жар костра тускнеет, и все вокруг становится блеклым, расползаясь перед глазами, как размытая акварель.

— О чем ты? — шепчу ослабевшим голосом.

Ясмин с ответом не торопится. Медленно проворачивает яблоко, как будто у нас с ней в запасе не меньше сотни лет.

— Я думала, что знаю, как защитить тебя, но... — запинается, не сумев подобрать достаточное количество слов. — Вы с Фильфиневичем связаны узами, которые нельзя разорвать. Без последствий нельзя! А я, старая дура, решила, что смогу, — ее голос становится резким, почти грубым. — Я бросила тебя в огонь, не понимая, что делаю.

— Нет, ба, нет… — пытаюсь сопротивляться, но быстро теряю запал.

Ясмин не смотрит на меня. Сосредотачивает все свое внимание на пылающих углях, будто с их раскаленных граней считывает все ответы

— Теперь только ты можешь все исправить. Ты должна принять свою судьбу, Лия. Иначе... Все повторится. Вы оба погибнете.

Эти слова как ножи, которые проходятся по моему нутру с частотой иглы швейной машинки.

— Принять? — шиплю задушенно. — И ты теперь мне это говоришь?! Как я могу это принять?! Это ведь... Это… Это абсолютно точно невозможно принять!

— Возможно, — строго перебивает бабушка. — Соберись. Это в твоих силах.

Я обмираю, ощущая, как за грудиной разрастается необузданная буря — шквал боли, гнева и отчаяния. Ребра распирает так люто, что кажется, этот чертов забор вот-вот вынесет.

— Ты и понятия не имеешь, что я чувствую! — кричу Ясмин, выплескивая часть того, что уже прорывает все барьеры.

Этот вопль, разрывая воздух, эхом от небес отражается. Пространство сотрясается, трескается и вдруг распадается на осколки.

Распахнув глаза, долго не могу совершить вдох. Силюсь и силюсь, пока не понимаю, что грудь придавлена чудовищем.

— Яша… — без особой деликатности гоню кота прочь, хоть Ясмин и утверждает, что это воплощение моего прапрапрадеда, и его уважать нужно по факту.

Боже… Ясмин…

Сон возвращается фрагментами: рваными и обугленными, словно старая кинопленка.

— Это все неправда… — шепчу я сипло, пытаясь убедить себя, что приснившееся — лишь игра подсознания. Но чем больше думаю об этом, тем отчетливее вижу: пепелище, багровое небо, костер, яблоко, бабушку… И ее глаза. Такие живые и такие, черт возьми, наполненные. — А что, если правда? Что, если она не проснется?

И снова меня разрывает изнутри. Снова мне хочется кричать.

Но я не могу. Не в этой реальности.

Соседи вызовут дурку.

Сползаю с кровати и тут же примерзаю босыми ступнями к ледяному полу.

Март месяц, а в квартире так чертовски холодно! О чем только думают эти проклятые власти?! Счета космические!

Злюсь на все и всех. На этот гребаный мороз, на прогнившую систему, на подло притихшего кота и на собственные мысли, что не дают покоя.

— Ты что-то знаешь? — обращаюсь к Яше, как к хранителю древних тайн.

Его глаза вспыхивают, рот приоткрывается… Наверное, я реально схожу с ума, потому что в один момент мне кажется, что он заговорит, как кот Бегемот. Но, увы, это бесполезное существо лишь зевает и отворачивается.

— Все понятно. Помогать не намерен, — осуждаю я. — Упрашивать не будем!

Накинув халат, отправляюсь на кухню, чтобы поставить чайник, но у комнаты Ясмин притормаживаю. Не удержавшись, заглядываю внутрь. После столь тревожного сна требуется хоть какое-то подкрепление веры. Вдыхаю знакомый с детства запах сухотравья, пряностей и ладана. Стараюсь напитаться той атмосферой могущества, которая всегда окружала бабушку.

«Ясмин со всем справится. Не может не справиться», — убеждаю себя.

Шаг за шагом подбираюсь к столу, за которым она творит свое колдовство. Там на бордовом бархате в окружение обгоревших свечей оставлен расклад. Карты разбросаны, словно приступ застал бабушку за работой. Рука сама тянется к одной из них. Переворачиваю и замираю.

Смерть.

Вскрикнув, резко разжимаю пальцы. Карта падает на бархат, как живое существо — монстр, что меня ужалил. Кажется, он до сих пор движется — крайне тяжело отвести взгляд. Но я бросаю все и вылетаю из комнаты.

Нервы расшатывает так, что я понимаю: никакой чай меня уже не успокоит.

Бегу в спальню, срывая на ходу халат и пижаму. Так что до шкафа в одних трусах добираюсь. Хватаю первые попавшиеся джинсы и свитер. Спешно натягиваю. Тороплюсь, как только могу, но пальцы так сильно дрожат, что я не сразу справляюсь с пуговицей.

О носках вспоминаю только в прихожей, когда снимаю с полки сапоги.

— Плевать… — тарахчу под нос, запихивая в обувь босые ноги.

Накидываю куртку на плечи и, не удосужившись ее застегнуть, вылетаю из квартиры.

Дверь захлопывается с глухим стуком. Вздрогнув, я застываю на крыльце, будто этот звук возвратил меня в реальность, от которой я бежала.

Морозный ветер ударяет мне в лицо крупинками снега и шустро пробирается ледяными шпорами под тонкую ткань свитера.

Вцепившись в перила, я осторожно спускаюсь по засыпанным ступеням вниз.

«Куда?» — единственный вопрос в голове.

На работу — рано. В магазин — не с чем.

«Пойду, хоть погреюсь…» — принимаю решение, но не успеваю подумать, где именно, как тишину разрезает громкий звук старинного клаксона.

Сердце подпрыгивает. Ноги подкашиваются и моментально соскальзывают со ступеней. Пока я осознаю, что это всего лишь часть песни, уже неуклюже съезжаю под задорную музычку в сугроб.

За милых дам, за милых дам —

Мой первый тост и тут, и там.

В шикарный голос Шуфутинского фальшивыми нотами вплетаются пьяные, но довольные голоса соседей.

Господи… Только обед, а люди уже празднуют Восьмое марта!

И, судя