Шпильками по самомнению - Екатерина Мордвинцева

— Я жду, пока бармен нарисует на пенке портрет Ле Корбюзье. Пока не очень получается, — её собственный голос прозвучал удивительно ровно, почти холодно. — А вы… судя по тому, что вы не танцуете и не кричите, вы либо ждёте кого-то, либо оцениваете ликвидность активов в этом помещении.

Его брови чуть приподнялись. В золотистых искорках промелькнуло одобрение. Первый выпад парирован. Не без укола.

— Второе ближе. Но активы здесь, в основном, амортизируются с катастрофической скоростью. — Он сделал шаг ближе, теперь между ними оставалось не больше полуметра. Он слегка наклонил голову, изучая её лицо. — Вы — свежий актив. Неучтённый. Откуда?

Вопрос был задан с такой бесцеремонной прямотой, что это обезоруживало. Он не спрашивал «Как вас зовут?» или «Можно вас пригласить?». Он требовал контекст, происхождение.

— Из мира, где люди задают вопросы, начиная со слова «извините», — парировала Алиса, отхлебнув из бокала, чтобы руки были заняты.

— «Извините», — без тени смущения повторил он, и в его голосе зазвучала откровенная насмешка. — Извините, но вы здесь выглядите как аскет на оргии. Это нарочно? Часть имиджа? Или вам действительно настолько неинтересно всё, что здесь происходит?

Его слова били точно в цель. Они были грубы, но не ложны. Именно так она себя и чувствовала. И это злило.

— Мне неинтересна дешёвая имитация веселья, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Шум, чтобы заглушить тишину собственных мыслей. Движения, чтобы скрыть отсутствие цели. Всё это… — она жестом очертила пространство клуба, — очень плохой дизайн. Шумно, тесно, безвкусно и совершенно нефункционально для чего-либо, кроме забытья.

Он слушал её, и его насмешливое выражение понемногу менялось. В нём появилось что-то вроде уважительного любопытства учёного, наткнувшегося на новый, противоречащий всем законам, феномен.

— «Нефункционально», — повторил он за ней, растягивая слово. — Интересное слово. А что, по-вашему, было бы функционально для… забытья?

— Тишина, — отрезала Алиса. — И одиночество. Они куда эффективнее.

— О, — он кивнул, и его губы снова тронула эта едва заметная, кривая улыбка. — Значит, вы пришли в самое шумное место в городе, в платье, которое, простите за прямоту, создано для того, чтобы его снимали, для того, чтобы практиковать тишину и одиночество. Глубокая философия. Или просто плохая логистика.

Алиса почувствовала, как жар от гнева и смущения поднимается к её щекам. Он говорил о её платье. Смотрел на него. На неё в нём.

— Логистика, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — это моя сильная сторона. Я, например, логистически вычислила, что вы подошли ко мне не потому, что я вам понравилась, а потому что я — единственный человек в радиусе двадцати метров, который на вас не смотрит с благосклонной готовностью. Вы не охотитесь за лёгкой добычей. Вам нужен вызов. Так вот, мистер…?

— Матвей, — представился он, не предлагая руку. Просто констатировал факт.

— Так вот, Матвей, — продолжила Алиса, и её голос приобрёл стальные нотки. — Я — не вызов. Я — закрытая территория. «Посторонним вход воспрещён». Вы ошиблись объектом.

Он засмеялся. Настоящим, тихим смехом, который, казалось, шёл из самой глубины груди. Звук был тёплым и опасным.

— «Закрытая территория», — прошептал он, и его взгляд медленно, словно физически, провёл по линии её шеи, обнажённого плеча, изгиба руки. — С табличками, колючей проволокой и пропускным режимом? Интересно. А что охраняют так тщательно? Сокровища? Или пустое место?

Это был следующий выпад, ещё более личный, ещё более наглый. Он проверял границы, пытаясь спровоцировать её либо на гнев, либо на смущение.

Алиса взяла свой бокал и медленно, глядя ему в глаза, допила остатки коктейля. Поставила пустой стакан на стойку с лёгким, но отчётливым стуком.

— И то, и другое, — сказала она с ледяной вежливостью. — Но для того, чтобы это выяснить, нужно получить допуск. А его выдаёт только один человек. Я. И я его не выдаю незнакомцам, которые делают карьеру на том, чтобы тыкать палкой в диких животных в зоопарке, надеясь на реакцию. Мне жаль разочаровывать, но я не дикое животное. Я смотритель. И сеанс для вас окончен.

Она собралась развернуться и уйти — к туалету, к выходу, куда угодно, — но его рука, быстрая и точная, легла ей на запястье. Прикосновение было не грубым, но неотвратимым. Его пальцы были тёплыми, сильными, с шершавой кожей на подушечках — не руки праздного бездельника.

— Смотритель, — повторил он, не отпуская её. Его голос потерял насмешливые нотки, стал тише, но плотнее. — А кто обитает в вашем зоопарке, смотритель? Одна только тоска по морю? Или там ещё что-то водится?

Алиса замерла. От его прикосновения по руке побежали мурашки, противные и одновременно щекочущие. Как он узнал? Как он мог…? И тут её взгляд упала на её же сумочку, лежащую на барной стойке. Из полуоткрытого клапана выглядывал край её паспорта. А на нём… наклейка. Глупая, детская наклейка с дельфином на фоне бирюзовой волны. Она наклеила её пять лет назад, вернувшись с того самого моря, и не могла заставить себя отодрать.

Он проследил за её взглядом и едва заметно кивнул. Так, значит, не магия. Просто наблюдательность. Ещё более унизительно.

— Отпустите, — сказала она ровным, безжизненным голосом, в котором не осталось ни колкости, ни страха. Только требование.

Он посмотрел на свою руку, сжатую вокруг её запястья, как бы удивляясь, что она там оказалась. Потом медленно разжал пальцы. Но не отодвинул руку. Она продолжала висеть в воздухе между ними, как невысказанное продолжение фразы.

— Простите, — сказал он, и впервые в его голосе прозвучала не насмешка, а что-то другое. Что-то вроде извинения за вторжение, но не за сам интерес. — Я перешёл границу. Но знаете, в чём проблема с закрытыми территориями?

Алиса молчала, чувствуя, как пульс бьётся в том месте, где секунду назад были его пальцы.

— Проблема в том, — продолжил он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались её уха, и его дыхание, пахнущее дорогим виски, обожгло кожу, — что самые интересные вещи всегда находятся именно там. За табличкой «Вход воспрещён». И люди вроде меня… мы не умеем проходить мимо таких табличек. Мы их считаем личным приглашением.

Он выпрямился. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах плясали те самые золотистые искры — азарт охотника, нашедшего достойную дичь.

— Наслаждайтесь тишиной, Алиса, — сказал он её имя так, будто знал его всегда, и, не дожидаясь ответа, развернулся и растворился в толпе, оставив её одну с пустым бокалом, колотящимся сердцем и ощущением, что на её тщательно выстроенные баррикады только что обрушился шквал.

Она стояла, прислонившись к стойке,