Шпильками по самомнению - Екатерина Мордвинцева

class="p1">На этот раз она ушла по-настоящему. Пробилась к гардеробу, судорожно нащупала в сумочке номерок, получила своё старое пальто и набросила его на плечи, как доспехи. Её руки дрожали, когда она застёгивала пуговицы. Но внутри бушевало ликование. Дикое, неконтролируемое. Она дала ему отпор. Не просто отказала — уничтожила. Снесла его спесь, его уверенность, его глупое предложение подчистую.

Почему же тогда, выйдя на холодный ночной воздух, который должен был освежить и успокоить, она почувствовала не облегчение, а пустоту? Почему её победа казалась такой… пирровой? Она оставила там, в том шумном аду, не просто наглого ухажёра. Она оставила часть самой себя — ту, что на танцполе откликнулась на его вызов не только гневом, но и чем-то другим. Чем-то тёмным, волнующим и абсолютно запретным.

И самое страшное было то, что, произнося свои убийственные финальные фразы, она видела в его глазах не разочарование. Она видела азарт. Тот же самый азарт охотника, который только что обнаружил, что его добыча не беззащитная овечка, а раненый волк, способный укусить до кости.

Осада, как он и сказал, только начиналась. И теперь она знала — осаждающая армия уже не будет играть в галантность. Она разозлила зверя. И зверь этого не забудет.

Глава 8

Холодный ночной воздух не принес облегчения. Он лишь заставил Алису осознать, насколько она разгорячена изнутри. Адреналин всё ещё гудел в ушах, смешиваясь с далеким, приглушённым гулом басов из клуба. Её руки в карманах пальца сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она шла, не видя направления, просто пытаясь физически удалиться от эпицентра взрыва, который только что произошел внутри неё.

«Дешёвые трюки… скучный, предсказуемый тип… клетка…» — её собственные слова эхом отдавались в голове, и с каждым повтором она чувствовала не гордость, а сжимающуюся в груди тревогу. Она перешла черту. Не ту, что отделяла вежливый отказ от грубости, а ту, что отделяет игру от войны. И теперь этот человек, этот Матвей, с его холодными, хищными глазами, больше не был просто назойливым кавалером. Он был противником. Опасным, оскорблённым и, судя по той ярости, что мелькнула в его взгляде, абсолютно беспощадным.

Она остановилась у края тротуара, глядя на мелькающие фары. Нужно было вызвать такси. Уехать. Забыть. Завтра будет дедлайн, работа, привычная, спасительная рутина, которая сметёт этот кошмарный вечер, как ластик — карандашный набросок.

«Если он вообще позволит забыть», — прошептал внутренний голос.

Она уже достала телефон, когда сзади раздался знакомый, ненавистно-бархатный голос, лишённый теперь всякой игривости, налитый сталью и льдом.

— Убегаете? Я не удивлён. Слова — это одно. А оставаться на поле боя, когда враг ещё не повержен, — совсем другое.

Алиса медленно обернулась. Он стоял в нескольких метрах, на ступеньках у входа в клуб. Свет неона выхватывал его из темноты: расстёгнутый ворот рубашки, руки, всё ещё засунутые в карманы, но теперь поза была не расслабленной, а собранной, как у боксёра перед раундом. Он спустился за ней. Не позволил ей просто уйти. Это уже было не преследование. Это было объявление о том, что игра окончена, и теперь начинается нечто настоящее.

— Что вам ещё от меня нужно? — спросила она, и её голос прозвучал устало. Вся энергия отповеди ушла, оставив после себя пустоту и холодную дрожь. — Вы уже всё сказали. Я всё сказала. Мы квиты.

— Квиты? — Он фыркнул и сделал шаг вперёд. Толчок охранника у входа пропустил его, и Матвей вышел на тротуар. — Мы не квиты, Алиса. Вы только что публично разобрали меня на запчасти, как дешёвую китайскую игрушку. Вы считаете, что на этом всё?

Он подходил ближе. Его шаги были неторопливыми, но неотвратимыми. Люди, выходящие из клуба, обтекали их, бросая любопытные взгляды на эту странную пару: разгневанного красавца и бледную девушку в старом пальто поверх вечернего платья.

— Я не считаю ничего, — сказала она, отступая на шаг, но тут же споткнулась о бордюр. — Я констатирую факт. Наш диалог исчерпан.

— О, нет, — он покачал головой, и на его губах появилась та самая кривая, безрадостная улыбка. — Он только начался. Видите ли, стервочки, которые кусаются так больно… они становятся интересными.

«Стервочка». Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое, грубое, заряженное презрением и… чем-то ещё. Оно не было обычной оскорбительной браной. В его устах, произнесённое с этой хрипотцой, оно звучало почти как комплимент. Как признание её силы. Но в то же время оно низводило её до уровня раздражающей, но яркой самки, которую нужно приручить.

И это стало последней каплей. Той самой, что переполнила чашу. Всё, что она терпела этот вечер: его наглый подход, его властные руки на танцполе, его снисходительное предложение, его упрёк в «дрожи», и теперь это… это прозвище. Оно свело всю их сложную, мучительную химию, весь интеллектуальный поединок к примитивной животной схватке.

Что-то в Алисе щёлкнуло. Перегретый предохранитель наконец сгорел.

Она не думала. Она действовала.

Её рука сама потянулась к сумке. Она не искала там перцовый баллончик или ключи. Нет. Её пальцы нащупали то, что стало идеальным, почти поэтическим оружием в этот момент. Полный бокал. Тот самый «Мохито», который она заказала у бара после их разговора и так и не допила, когда он снова нашёл её. Холодный, с зелёными листиками мяты и долькой лайма, с конденсатом на стенках.

Она выхватила его. Бармен небрежно налил его в пластиковый стакан с крышечкой и соломинкой — для тех, кто выходит покурить. Идеально.

Матвей, увидев движение, на мгновение замер, его брови удивлённо поползли вверх. Он, вероятно, ожидал новых слов, новой порции яда. Но не этого.

Алиса шагнула к нему. Не отступая, а наступая. Её страх испарился, его место заняла чистая, кристальная ярость. Она подняла стакан.

— Это не слова, — сказала она тихо, почти нежно. — Это — моя смета.

И она, не раздумывая, с силой выплеснула ему в лицо ледяное, липкое содержимое.

Время замедлилось.

Она увидела, как зелёно-прозрачная жидкость дугой вырывается из стакана и обрушивается на него. На его сдвинутые брови, на прямой нос, на сжатые в тонкую полоску губы. Она увидела, как кубики льда сочно шлёпаются об его лоб и соскальзывают за воротник рубашки. Как долька лайма застревает у него в мокрых волосах. Как мята размазывается по его щеке.

Он не отпрянул. Он даже не зажмурился. Он стоял, как вкопанный, принимая удар. Только его глаза, широко открытые, отражали полнейшее, абсолютное потрясение. Потрясение, граничащее с шоком. Никто. Никогда. Ни в жизни, наверное, с самого