Шпильками по самомнению - Екатерина Мордвинцева

тёплое присутствие его тела в сантиметре от своего. Слышала его дыхание — не ровное теперь, а сбитое, прерывистое, с лёгким, едва уловимым хрипом на вдохе. Слышала гул собственной крови в ушах, заглушающий далёкий бас.

Она ждала. Ждала его прикосновения, его губ, его мести или его милости — она уже не могла отличить одно от другого. Но прикосновения не было. Была только эта невыносимая, электрическая пустота между их телами, заряженная тысячью невысказанных слов и несовершившихся действий.

Она открыла глаза.

Он не поцеловал её. Он смотрел. Его лицо было так близко, что она видела мельчайшие детали: тёмные точки на радужке вокруг зрачков, короткие, тёмные ресницы, тонкую сетку морщин у внешних уголков глаз, которые говорили не о возрасте, а о привычке щуриться, оценивая что-то. Его губы были слегка приоткрыты. В его взгляде не было уже ни насмешки, ни расчётливого интереса. Там бушевала настоящая, неприкрытая буря. Ярость от унижения смешивалась с диким, животным восхищением, азарт охотника — с чем-то, что было похоже на растерянность, почти на страх перед той силой, которую она над ним имела. Она видела в его глазах отражение своего собственного смятения: страх, желание, ярость, любопытство — всё свалено в один пылающий котёл.

Они смотрели друг другу в глаза, и в этом молчаливом диалоге был выложен весь их вечер. Каждая колкость, каждый вызов, каждый взгляд, каждый миг на танцполе, ледяная жидкость на его лице… Всё это висело между ними, как горючая смесь, ждущая искры.

Искрой стало движение. Не его. Не её. Общее.

Она увидела, как его зрачки расширяются ещё больше, поглощая весь свет, как мускулы на его щеках напрягаются. И в тот же самый миг, её собственное тело, больше не подчиняющееся приказам разума, сделало едва заметное движение навстречу. Не отталкиваясь от стены, а просто расслабившись, позволив гравитации и этому невероятному притяжению сделать свою работу.

Расстояние в сантиметр исчезло.

Первым был не поцелуй. Первым было соприкосновение. Его грудь, ещё влажная от напитка, прижалась к её груди. Тепло, исходящее от него, было обжигающим, проходящим сквозь шёлк, как радиация. Его руки поднялись и впились в стену по обе стороны от её головы, не касаясь её, заточив её в клетку из своих предплечий. Его дыхание смешалось с её дыханием в одном горячем, общем облаке.

Их взгляды всё ещё были сцеплены. Вызов не исчез. Он трансформировался. Теперь это был немой вопрос и немой ответ одновременно. «И ты тоже?» — «Да. Чёрт возьми, да.»

Кто наклонился первым? Он? Она? Это было синхронно, как движение двух магнитов, наконец-то отпущенных с цепи. Их губы встретились не в нежном прикосновении, а в столкновении.

Это был не поцелуй. Это было землетрясение.

Первое ощущение — жар. Горячее, влажное, солоноватое от пота и остатков её помады. Потом — давление. Сильное, требовательное, почти болезненное. Его губы были твёрдыми, подвижными, они не ласкали, а захватывали, заявляли права. И она ответила тем же. Всё её подавленное за годы напряжение, вся ярость на него, на себя, на свою скучную жизнь вырвалось наружу в этом поцелуе. Она вцепилась в него, её руки сами нашли его шею, его волосы, впились в них, притягивая его ближе, ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними.

Это была битва, в которой не было победителя и побеждённого. Только взаимное уничтожение. Его язык вторгся в её рот, и она приняла вызов, ответив своей собственной дерзостью. Вкус его был сложным — горьковатый от виски, сладковатый от тоника, и под всем этим — его собственный, чисто мужской, дикий вкус, от которого у неё перехватило дыхание. Он ворчал что-то глубоко в горле — не слово, а низкий, похожий на рычание звук одобрения и одержимости.

Одна из его рук соскользнула со стены и обхватила её талию, прижимая к себе так сильно, что кости хрустнули. Другая погрузилась в её волосы, срывая шпильки, которые ещё держали причёску, запутываясь в прядях. Она в ответ впилась пальцами в его спину, чувствуя под тонкой тканью рубашки игру мощных мышц, и потянула его так, будто хотела вобрать в себя, растворить.

Они целовались не как любовники, а как враги, решившие выяснить отношения последним, самым примитивным способом. В этом поцелуе была злость за каждое обидное слово, благодарность за вызов, страх перед этой всепоглощающей силой и дикая, неконтролируемая радость от того, что наконец-то можно перестать сопротивляться, можно просто отдаться этому цунами ощущений.

Он оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание, его лоб прижался к её лбу. Его глаза были затуманены, губы влажными, опухшими от поцелуя.

— Чёрт, — выдохнул он хрипло, и это было не ругательство, а молитва, констатация факта. — Чёрт.

Она не ответила. Она потянула его обратно, сама находя его губы, закусывая его нижнюю губу, чувствуя, как он вздрагивает и снова погружается в неё с удвоенной силой. Её мир сузился до этого коридора, до этой стены, до этого мужчины. Не было прошлого, не было будущего. Не было дедлайнов, проектов, одиночества. Была только эта всепоглощающая, разрушительная, животная реальность.

Его рука с её талии скользнула ниже, на её бедро, подхватив её за ногу и обвив её вокруг своего бедра. Новый шквал огня пронзил её. Она почувствовала его возбуждение, жёсткое и требовательное, прижатое к её животу, и её собственное тело откликнулось пульсирующей, влажной волной желания, от которой у неё потемнело в глазах.

Он оторвал губы от её губ и принялся осыпать поцелуями её шею, её ключицу, место, где начинался вырез платья. Его зубы слегка задевали кожу, оставляя не боль, а щекочущий, мучительный след. Она запрокинула голову, упираясь в стену, издавая звуки, которых не узнавала — тихие стоны, прерывистые вздохи.

— Алиса… — прошептал он в кожу её плеча, и её имя в его устах звучало как заклинание, как угроза и обещание одновременно.

Она поняла, что если они не остановятся сейчас, здесь, на этом грязном полу, произойдёт что-то, после чего возврата не будет. Граница будет перейдена окончательно. И эта мысль не испугала её. Она возбудила ещё больше.

Но он, кажется, пришёл к тому же выводу. С огромным, почти физическим усилием он оторвался от неё, отстранившись на полшага. Его руки всё ещё сжимали её бёдра, его дыхание было тяжёлым, как у бегуна на финише. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевало то же самое смятение, что и в её душе.

— Не здесь, — выдохнул он, и его голос был полон такой дикой, неукротимой жажды, что слова звучали