Шпильками по самомнению - Екатерина Мордвинцева

пожирающим, что ей казалось, он оставляет ожоги на её коже. Он не сказал, что она красива. Он просто смотрел, и в его взгляде читалось торжествующее обладание и дикое удивление, как будто он и сам не верил, что эта аномалия теперь здесь, перед ним.

Потом его руки, сильные, шершавые, были везде. Срывая с неё остатки одежды, исследуя, зажигая огнём каждое прикосновение. Не было нежности. Была точность. Грубая, безжалостная точность хирурга, знающего, где находятся все нервные окончания. Его рот и зубы оставляли следы на её шее, груди, животе. Это не была ласка. Это было мечение территории. И она отвечала тем же: впиваясь ногтями в его спину, срывая с него мокрую рубашку, чувствуя под ладонями рельеф его тела — каждую мышцу, каждый шрам, каждую кость.

Они двигались к огромной кровати, спотыкаясь, не разрывая контакта, как два сражающихся зверя. Когда её спина коснулась холодного шёлка простыней, он замер над ней на мгновение, его тень закрывала весь свет от окон. В его глазах бушевала последняя битва — между желанием просто взять и чем-то более сложным, что мешало ему. Но побеждало желание.

Он вошёл в неё резко, без предупреждения, заполняя её собой так полно, что у неё вырвался не крик, а глухой, захлёбывающийся стон. Боль была острой, короткой и тут же растворилась в волне такого всепоглощающего, животного удовольствия, что её сознание на секунду померкло. Это было не похоже ни на что. Это было вторжение, завоевание, разрушение всех внутренних стен.

И она приняла его. Не как жертва, а как соучастница разрушения. Её бёдра поднялись навстречу его толчкам, её ноги обвились вокруг его поясницы, её руки вцепились в его плечи. Они двигались в бешеном, неистовом ритме, не пытаясь доставить удовольствие, а пытаясь поглотить, уничтожить друг друга в этом акте. Звуки, которые они издавали, были хриплыми, рычащими, лишёнными всякой человечности. Это была чистока физиология, возведённая в абсолют.

Алиса смотрела в потолок, на отражение городских огней, но не видела их. Она видела вспышки внутри себя. Каждый толчок был ударом молота по хрустальной клетке её старой жизни. С каждым стоном вырывалась наружу частица той правильной, замороженной Алисы. Она чувствовала, как что-то внутри неё ломается, тает, испаряется под этим напором. И это было не страшно. Это было освобождение.

Он пригнулся к её уху, его дыхание было горячим и прерывистым.

— Смотритель… — прошептал он, и в его голосе была не насмешка, а что-то вроде изумления перед силой, которую он в ней встретил.

— Тихо, — выдохнула она в ответ, закусывая его плечо, чтобы не закричать, когда волна оргазма, неожиданная и сокрушительная, накрыла её с головой, выбивая последний воздух из лёгких, заставляя её тело выгнуться и затрепетать в судорогах, которые казались бесконечными.

Его собственное завершение было тихим, глубоким рыком, больше похожим на стон поражения, чем на крик победы. Он рухнул на неё, его вес придавил её к матрасу, и это чувство — быть раздавленной, поглощённой, — было последней каплей в её падении.

Они лежали так, сплетённые, покрытые потом, оба дыша так, будто только что избежали гибели. Тишина снова воцарилась в номере, но теперь она была другой. Насыщенной. Пахнущей сексом, солью и выполненным обещанием разрушения.

Алиса лежала, глядя в потолок, чувствуя, как её сердце медленно успокаивается. Её тело болело в десятках мест, на коне были синяки от его пальцев и следы от зубов. Она была разбита. Разобрана на части.

И впервые за много-много лет она чувствовала себя абсолютно, до жути, невыносимо живой.

Это был не секс. Это было самосожжение. И она, зажжённая его руками, горела ярким, ослепительным, разрушительным пламенем, не думая о том, что останется после.

Остаться должна была только зола. Или что-то новое, рождённое в этом огне. Но думать об этом сейчас было невозможно. Сейчас можно было только дышать, чувствовать боль и эту странную, пустую свободу после падения.

Она уронила руку ему на спину. Его кожа была горячей, влажной. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

Мир за окном жил своей жизнью. А в этой стеклянной клетке на сотом этаже догорали последние угли их личного, частного апокалипсиса.

Глава 13

Сознание возвращалось к Алисе обрывками, как сигнал плохой связи. Сначала — ощущение. Чужое, слишком мягкое, слишком прохладное бельё под щекой. Потом — запах. Не её шампунь и не запах её квартиры. Смесь дорогого кондиционера для белья, слабого отголоска сигарного дыма, и… его. Его запах, въевшийся в подушку, в воздух. Пахнущий кожей, потом и чем-то древесным, что теперь казалось ей знакомым до боли.

Потом пришла боль. Разлитая, глухая, как после серьёзной тренировки, которой никогда не было. Ноющая в мышцах бёдер, спины, в рёбрах, которые он сжимал так крепко. Резкая, напоминающая о себе при каждом движении, в местах, где его пальцы оставили синяки, а зубы — следы. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, будто любое движение подтвердит реальность происходящего.

Затем — свет. Не её привычный мягкий свет из окна, выходящего во двор. Это был резкий, холодный, белый свет, лившийся сквозь панорамное окно во всю стену. Он заливал комнату, выхватывая каждую деталь безжалостной чёткостью: геометричные тени от мебели, пылинки, танцующие в луче, пустой бокал на столике у кровати, её собственное чёрное платье, брошенное на пол, как шкурка сброшенной змеи.

И наконец — мысль. Одна, ясная, леденящая, как удар ножом в солнечное сплетение:

Что я наделала?

Она медленно, со стоном, который застрял у неё в горле, приподнялась на локте. Шёлковая простыня соскользнула с её плеча, открывая синяк на ключице. Она посмотрела в сторону окна, на спящий под лучами утра город, и её охватила волна такого острого, физического стыда и ужаса, что ей стало дурно. Она зажмурилась, но картины прошлой ночи вспыхивали под веками с пугающей яркостью: его лицо в полумраке коридора, вкус его губ, звук рвущейся ткани, его тяжесть на ней, её собственные дикие, нечеловеческие стоны.

Это была не она. Не Алиса Соколова. Это была какая-то одержимая, потерявшая контроль тень. И эта тень переспала с незнакомцем. С властным, опасным, циничным незнакомцем, которого она сама же облила напитком.

Паника, тихая и всесокрушающая, поднялась из живота, сжала горло. Она должна была уйти. Сейчас же. Пока он не проснулся. Пока не пришлось смотреть ему в глаза и видеть в них насмешку, торжество или, что ещё хуже, какую-то претензию на обладание.

Она осторожно повернула голову, боясь скрипа пружин. Он спал на спине,