Нарисованные друг для друга - Джулиана Смит

бы насторожилась. Но Флетчер, с руками в карманах и слишком длинными ногами, которые он явно пытается заставить идти медленнее, похож скорее на щенка, еще не привыкшего к своим огромным лапам.

Наконец, за четыре квартала до моего дома, после того как я выбрала самый нелепый маршрут, я резко разворачиваюсь на каблуках.

— Что ты делаешь?

— Провожаю тебя.

— Пожалуйста, не надо.

Да, я отчаянно хочу друзей. Но не настолько.

— Я бы сделал то же самое для Ленни, если бы она шла домой одна.

Ленни. Стефан называл ее так же. Хм. Может, мне тоже ее так называть? Единственная причина, по которой я вообще знаю ее имя, — договор аренды, который с момента моего переезда висит на холодильнике.

— Я много раз ходила домой одна.

— Ночью? Через задний переулок?

— Да. — Нет. — Я отлично справляюсь сама.

Это не то чтобы совсем неправда — у меня ведь есть оружие.

— Ага, твой неоново-розовый нож внушает ужас.

Черт, как он его заметил?

— Просто… — я издаю фрустрированный звук, больше похожий на то, как человек ударяет по клавиатуре в надежде, что получится слово. — Буду очень признательна, если ты не будешь меня провожать.

— Ладно, — он высовывает большие пальцы из карманов. — Хорошо.

Мы продолжаем идти. Улицы становятся тише, смех и звон посуды с авеню растворяются позади, словно иголка проигрывателя, медленно сходящая с гладкой дорожки пластинки. Мы петляем по улицам, мягкие тени колышущихся листьев рассыпают узоры на тротуаре. Прохладный ветер щекочет щеки, тянет за рукава, добираясь до самых кончиков пальцев. Позади меня шаги Флетчера — ритмичные, глухие удары каждые десять шагов — единственный звук, кроме ветра.

— Ты все еще меня провожаешь.

— Нет. — Он смотрит прямо перед собой. — Я просто иду домой.

— Правда?

— Да.

— Ну так можешь пойти другой дорогой?

— А ты?

Я выбираю не отвечать.

Мы идем дальше в гнетущем молчании. Я уже почти смирилась с этой тишиной, но тут Флетчер вдруг тихо говорит два слова и я резко оборачиваюсь.

— Прости меня.

У меня всегда была плохая игра лицом. Моя бывшая лучшая подруга говорила, что мое лицо настолько легко читать, что его можно считать окном в мою голову. Наверное, поэтому Флетчер отдергивает подбородок, увидев мое выражение.

— Ты… что?

— Прости. За утро. И за то, что было на квизе. — Моя бровь поднимается. — И за слова, — добавляет он тише. — У меня проблемы с людьми. Я над этим работаю, просто мне иногда нужно время. Но про романы я сказал честно. Я их не понимаю.

— Да, ты это предельно ясно дал понять.

— Не в том смысле, как это прозвучало. Я… пытался, ладно?

Он вытаскивает руку из кармана, приглаживает непослушную прядь волос.

— Пытался?

— Очень.

— Каким образом?

Я краем глаза замечаю, как его плечи слегка поднимаются.

— «Великий Гэтсби». «Прощай, оружие». «Страдания юного Вертера». «Три…»

— Это не романы.

— В описаниях говорилось, что там есть романтика.

— То, что в книге есть романтические сцены, еще не делает ее романом. — Я презрительно фыркаю и смотрю на проходящую женщину с видом «Ты можешь в это поверить?»

Та ускоряет шаг и разворачивает коляску в другую сторону, как голубь, спасающийся бегством.

— Не делает?

— Ни капельки.

— Тогда что делает книгу романом? Настоящим?

— Это субъективно. Но для меня, и, думаю, для многих других, все дело в финале. То, что ты читал и смотрел, — это трагические истории любви.

Он молчит так долго, что я оглядываюсь — не свернул ли он за угол.

— Есть разница?

— Есть ли разница?.. Да, разница огромная!

Он пожимает плечами, мол, если ты так говоришь, и это меня бесит.

— Есть разница между твердыми солеными кренделями из пакета и мягким кренделем, испеченным женскими руками?

Он открывает рот, чтобы ответить, но я не даю.

— Есть разница между пиццей за два доллара и пиццей за двадцать шесть, украшенной микрозеленью?

— Думаю, я начинаю понимать, к чему ты…

— А между поездом Q и поездом G? Все еще одно и то же?

— Ладно, теперь ты перегибаешь.

Я огибаю мусорный бак на пути.

— Важно то, что ты чувствуешь, когда закрываешь книгу. Или когда на экране появляются финальные титры. Что у тебя остается?

— Обычно тошнота.

Я закатываю глаза, и мы сворачиваем на угол, где мой подъезд затерялся среди других таких же домов. Теплый желтоватый свет фонарей ласкает коричневый кирпич фасадов, легкий ветерок шелестит редкими деревьями, их тени вытягиваются и колышутся по тротуару.

Я останавливаюсь у ступенек, ведущих в вестибюль.

— Ну вот и я дома. Хотя, я уверена, ты и так знаешь.

— Знаю. — Он указывает за спину, на дом через дорогу. — А вот это — мой.

Я сжимаю челюсти.

— Ты живешь там?

— Уже два года.

— Леннон ничего не говорила.

Впрочем, Леннон вообще ничего не говорит. Наши «разговоры» — это я спрашиваю, что мне поесть, а она пожимает плечами и бурчит: «Ешь что хочешь», прежде чем скрыться у себя.

— Она хоть разговаривает с тобой?

Нет. Но он ведь не знает этого… да?

— Сегодня мы вместе пришли, — отвечаю я, будто это доказательство того, что мы не просто два случайных соседа по квартире.

— Если бы она с тобой разговаривала, ты бы точно знала, почему я живу рядом.

И с этой зловещей фразой Флетчер разворачивается и идет к своему дому, руки все еще в карманах.

— Спокойной ночи, Флора Андерсон.

Только позже, когда я укутываюсь в свой осенний плед, я понимаю, что он унес мой жакет, когда переходил улицу.

Флетчер Хардинг больше не ненавидел желтый цвет.

Желтый, как жвачка «Банановая Laffy Taffy».

Глава 5

Слово дня: Prevaricate (анг. Увиливать)

Определение: уклоняться от прямого ответа или искажать правду

Я уже несколько дней сгорбленно работаю над этим первым наброском, утопая в процессе, углубляя тени, вытягивая углы и приглушая палитру, чтобы создать мрачную атмосферу, которую требует эксцентричный хоррор Седрика Брукса. Тишину нарушают только редкие щелчки стилуса. Прямо сейчас это больше похоже на работу невыспавшегося студента художественного факультета, который принес ее с дрожащими руками и бормочет извинения.

Всё уже на уровне мышечной памяти, я стараюсь изо всех сил, чтобы угодить каждому зрителю. Снова становлюсь восьмилетней девочкой, которая лихорадочно раскрашивает взрослую раскраску, тщательно штрихуя по краям, как «настоящий художник», а потом с замиранием сердца протягивает лист родителям и ждет восторженных «ахов» и «охов». Это чувство чистого счастья, когда они говорят: «Это достойно места на холодильнике», и берут магнит из местной стоматологической клиники, чтобы прикрепить рисунок прямо над ледогенератором.

Тепло в груди