Когда небо обращается в пепел - Нин Горман

ни разу не удалось нормально бросить мяч, но мистер Харрингтон не отчаивался, совсем как его сын. Он мог бы махнуть на меня рукой, я бы не обиделся. Все это было для меня в новинку. Зак кинул мне мяч – молча, но с выражением абсолютной уверенности на лице. Его отец перехватил мяч в воздухе и сунул его мне под нос, держа на кончиках пальцев, словно хотел, чтобы я хорошенько его рассмотрел.

– Послушай, это не просто мяч, это губка, которая впитает все чувства, которые ты вложишь в свой бросок, чтобы сделать его лучше. Бросай нутром, Эш, и сосредоточься на цели. Не своди с нее глаз.

Но что я мог вложить в бросок? Мой стыд из-за того, какое я ничтожество? Из-за того, что я жирдяй? Ярость, что меня бьют? Что надо мной издеваются? Грусть из-за того, что я один? Совсем один…

Зак поймал мой следующий бросок – мяч прилетел точно в перчатку, звонко впечатался в кожу. Зак выронил мяч и вытащил руку из перчатки – ему явно было больно. Я испугался, что он на меня разозлится. Посмотрел на него с опаской, но, увидев, что он снова улыбается, успокоился. Отец Зака одобрительно похлопал меня по плечу. Вроде бы простой жест, но до того отеческий, что сердце сжалось. В хорошем смысле.

С этого дня мистер Харрингтон взял меня под крыло и стал тренировать вместе с сыном. Я схватывал на лету. Потом Зак забросил спорт, чтобы посвятить себя музыке, и в итоге остались только мы с мистером Харрингтоном. Я вцепился в занятия спортом, как тигр: поддержка Зака и наставления его отца очертили контуры моей жизни, как тренировки сформировали тело. К старшей школе я потерял лишние килограммы, подрос и набрался уверенности. Теперь никто бы не признал во мне маленького толстяка, которого задирали одноклассники. Но в душе я остался тем же. Зак склеил кусочки моей сути, но некоторые вещи нельзя было починить.

Налегая на педали, я выруливаю на дорогу к жилым кварталам. До дома путь неблизкий, и лучше мне вернуться засветло, иначе не избежать головомойки от бабушки. Вспыхивают фонари, и моя тень ложится на асфальт. Солнце почти скрылось за горизонтом, сумерки наступают, обращая деревья в смутные силуэты. У машин уже горят фары, и грузовик, мимо которого я проезжаю, освещает ее. Она сидит на автобусной остановке совсем одна. Босоножки, легкая юбка, белая футболка – наряд, безусловно, стильный и подходящий для солнечного дня, но не для прохладного вечера. Сомневаюсь, что она планировала гулять допоздна в таком виде…

Я торможу в последний момент и резко выкручиваю руль – чтобы не грохнуться, а не для того, чтобы ее впечатлить. Но внимание все-таки привлекаю. Подхожу к автобусной остановке, прислоняю велосипед к столбу и сажусь на другой конец скамейки. Девушка чуть отодвигается, несомненно, жалея, что скамейка недостаточно длинная, и словно воздвигает между нами стену изо льда. Тут мне не в чем ее упрекнуть: придурок на велосипеде, рассевшийся на автобусной остановке, определенно не собирается ждать автобус.

– Прости, если напугал.

Идеальная фраза для маньяка, подкатывающего к девушке поздно вечером… В ответ я слышу лишь пение цикад. Девушка тайком бросает взгляд на часы – наверное, мысленно молится, чтобы автобус пришел поскорее.

– Дай угадаю: ты в нашем городе недавно.

– А ты, значит, ведешь список местных девушек?

Она произносит это достаточно сердито, чтобы у меня отпало всякое желание продолжать разговор.

– Нет, просто во время каникул автобус ходит только днем… До завтрашнего утра отсюда ни на чем не уехать.

– Шутишь?

– Тут расписание не слишком четкое, но про часы работы точно написано, можешь сама посмотреть, если не веришь.

– Да чтоб меня…

Она явно раздосадована тем, что застряла здесь, – или тем, что застряла здесь со мной.

– Ты где живешь?

Она прикусывает щеку изнутри, сомневаясь, стоит ли отвечать. Наверное, думает, что сообщать мне свой адрес – не лучшая идея. Я уже решаю, что она так и будет молчать, когда она все-таки говорит:

– На Кросс-Крик.

– Ничего себе, это на другом конце города. У тебя есть телефон, чтобы позвонить родителям?

– Он сел.

– Дерьмо.

Пару секунд она сверлит меня взглядом, потом осмеливается спросить:

– Можно с твоего позвонить?

– Моя бабушка даже не в курсе, что эти штуки существуют, не говоря о том, чтобы мне его купить… Я еще не накопил на мобильный.

– Бабушка?

Несмотря на беспокойство, она уловила в моих словах убийственную деталь. Постоянно забываю, что для меня упоминание о бабушке – нечто само собой разумеющееся. Но для других это прямое указание на то, что я расту без родителей. Девушке хватает такта не задавать лишних вопросов о том, о чем она и сама догадалась.

– Автобуса нет, телефона тоже, но есть мой велосипед. Если хочешь, могу тебя подвезти.

– Ты готов сделать крюк до Кросс-Крика?

– Да, а что?

На этот раз она мне улыбается, так что на щеке появляется ямочка.

– Спасибо.

– Без проблем. Кстати, меня зовут Эш. А тебя?

– Сибилл.

– Красивое имя, – невольно выпаливаю я.

– Эш тоже ничего. Это сокращенное от…

– Эшли, – говорю я, встаю и жестом показываю на багажник. – Карета подана.

Сибилл не выдерживает и смеется, потом подходит к велосипеду.

– Погоди.

Я снимаю куртку и набрасываю ей на плечи:

– А то замерзнешь, пока будем ехать. И так уже на скамейке сидела дрожала.

– Да это ты меня перепугал, явился из ниоткуда!

Я смеюсь, а она затягивает завязки на куртке, прежде чем снова сказать спасибо. Пристально смотрит на меня пару секунд – и все-таки садится боком на багажник. Мы трогаемся с места, ехать нам несколько километров. И сдаваться нельзя, пусть даже ноги у меня ватные после целого дня тренировок с отцом Зака.

Мы едем в тишине: видимо, моего надсадного пыхтения хватает, чтобы отбить у нее всякое желание разговаривать. Одной рукой она обнимает меня за пояс. Другую – вместе с головой – кладет на спину. Спрашивает, не мешает ли мне, но я не в состоянии ответить, поэтому она так и едет дальше. А я ничего не имею против небольшого контакта и даже чуть медленнее кручу педали, чтобы продлить этот момент.

Завидев знакомые дома, она просит меня притормозить у остановки. Слезает с багажника и выпрямляет ноги, которые, должно быть, затекли после неудобной поездки.

– Точно дальше сама?

Солнце давно село, и тусклый фонарь в паре метров от нас слабо освещает тротуар.

– Да, прости, но мой папа не обрадуется, если я приду так поздно, да еще и