Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

Несмотря на то, что маслин и бальзамического соуса в салате нет, Гевельс ковыряет его вилкой с таким презрением, словно овощи тоже ему чем-то не угодили. Смирившись наконец с их существованием, Максим отправляет салат в рот и жуёт, раздумывая над ответом.

— Нет, Алина. Ты не местная, потому многого не знаешь. Но в этом и плюс — отсутствие личной заинтересованности. Поэтому ты практически единственная, кому я могу здесь доверять.

Несмотря на слова о доверии, собеседник темнит и мне это не нравится. Гевельс ведь так и не рассказал, на чем именно строится его уверенность в преступной деятельности МИГ. Но стану выпытывать — вызову подозрения, поэтому вместо того, чтобы нахмуриться, криво усмехаюсь:

— Похоже, у нас не расследование намечается, а какие-то шпионские игры.

Ответная улыбка Максима получается коварной:

— Называй как хочешь, Алина. Но, готов спорить: моё возвращение в управление будет триумфальным. Я не только раскрою деятельность ОПГ, но и снесу кого-нибудь из местных руководителей с насиженной должности. — Гевельс делает многозначительную паузу и отодвигает подальше тарелку с неугодным салатом, а отрезая от стейка по кусочку строит предположения: — Ежова. Его замов: Носова или Калмыкова. Начальника транспортной полиции Недорубко. Крылова. Семенова. Самому интересно. Это как игра в боулинг: никогда не знаешь, какую кеглю собьешь. Одну, две или страйк[1].

На последней из названных Максимом фамилий я на секунду задерживаю дыхание. Гевельс представления не имеет о том, как сильно ошибся в отсутствии у меня личной заинтересованности. Но поскольку объект этой заинтересованности с сегодняшнего утра отказывается со мной разговаривать, а работу никто не отменял, выражаю энтузиазм:

— Люблю играть.

Переводясь в маленький приморский городок, подумать не могла, что здесь так весело — не соскучишься. Я ведь только закончила игру в прятки и догонялки с Тихомировым. Самое время сыграть с Гевельсом в боулинг. Даже аппетит неожиданно просыпается и пасту я ем уже с удовольствием, внимательно слушая рассуждения Максима о новом деле.

Краевое управление получило от службы безопасности расшифровки телефонных переговоров Богачева, Куприна и Чернышевского. Туманные и неоднозначные, странные, но наводящие руководство на мысли о том, что бандиты из девяностых взялись за старое: рэкет, запрещенная игорная деятельность, угрозы, насилие. Грязную работу выполняет вооруженный молодняк, а трио из МИГ снимает сливки. Прямых доказательств нет, но косвенных достаточно. Дело за малым — подтвердить причастность этих троих. Следственно-оперативной группе такое по силам. Гевельс, с его-то амбициями, честолюбием и диктаторскими замашками и один бы справился. Но несмотря на то, что у нас с ним одна игра — кегли разные. Мне нужен Куприн. И я его получу.

Сразу после воодушевляющего обеда еду в изолятор временного содержания. Темный и мрачный, он занимает цокольный этаж отдела полиции. С узкими коридорами и давящими стенами на советский манер выкрашенными в грязно-зеленый.

— За кем пожаловали? — вяло интересуется дежурный в ответ на моё приветствие.

Я сверяюсь с данными на листе:

— За Невзоровым.

Пока сотрудник в форме звонит кому-то, заполняю заявку, сдаю удостоверение и телефон. Преимущества захолустья в том, что изолятор совсем маленький и долго ждать вывода не нужно. В краевой столице ожидание может тянуться часами, а здесь уже через десять минут я оказываюсь в слежке — кабинете для работы с заключенными. Устраиваюсь на неудобной низкой скамье и поглядываю в маленькое зарешеченное окно под потолком.

Не отговори меня Костя от убийства Тихомирова, я могла бы быть по ту сторону решетки. Тетерин писал бы моё имя в заявках и допрашивал по существу. Дежурный защелкивал бы на запястьях наручники. Мысль о том, кто носил бы мне передачки: Фомин или папа так и остается неоформленной — в сопровождении конвоя в слежку входит мужчина.

Невзоров, а судя по наручникам и самодовольному выражению лица это именно он, разглядывает меня с интересом:

— А где Серегин? — выдаёт он наконец, когда сотрудник изолятора защелкивает замок кованой решетки.

— Вы успели ему надоесть, Ярослав Евгеньевич. — Я протягиваю в узкое окошко увесистый том и строго добавляю: — Сегодня знакомитесь с листами со сто пятидесятого по двухсот пятидесятый.

Но уголовное дело Невзорова мало интересует и вместо того, чтобы его листать, обвиняемый продолжает рассматривать меня. Взгляд у него неприятный — анализаторский. Так оценщики в ломбарде разглядывают золото: сколько грамм, какой пробы, не подделка ли и сколько на этом можно заработать. Сдержав желание неприязненно поёжиться, я с кривой ухмылкой интересуюсь:

— Вы и на Серегина так смотрели? Если да, то я понимаю, почему суд вас во времени ознакомления ограничил.

Обвиняемый тоже тушеваться не собирается. Он зеркалит мою ухмылку:

— Ограничил, — кивает он. — Но я могу смотреть куда угодно, а читать до самого вечера. До тех самых пор, пока не решу вас отпустить.

Я бы расхохоталась, если бы умела. Представляю, как сложно такому как Невзоров приходится здесь: командовать некем, а непомерное эго девать некуда. На Ярославе дорогой спортивный костюм из премиум-сегмента и брендовые кроссовки. Он гладко выбрит и идеально причесан. Но это лишь один процент роскоши, к которой он привык, а иная здесь недоступна. Тем не менее, жалости к нему нет, да и сидеть в изоляторе до отбоя я не планирую. Моя ухмылка становится шире:

— А я, Ярослав, могу написать рапорт дежурному, что узнала о наличии у вас телефона или каких-нибудь запрещенных веществ, чтобы провел вам дополнительный личный обыск, — легко парирую я. — Хотите?

Не хочет. Обыск неприятен везде. Неважно, личный он, дома или в камере. Настроение собеседника портится, и он на мгновение превращается из уверенного в себе мужчины в ребенка, у которого отобрали игрушку. Куклу, у которой он уже мысленно открутил руки, ноги и голову. Невзорову ничего не остаётся, кроме как сохранять хорошую мину при плохой игре:

— Зубастая, люблю таких, — ухмыляется он и признаётся: — Одной такой я почти сломал зубы и чуть было не женился.

— Любите, — разрешаю я, но добавляю существенное условие: — Из-за решетки. Мне так спокойнее. А чего не женились-то?

Неизвестной девушке, не сумевшей с первого взгляда разглядеть в Невзорове охотника ломать зубы я сочувствую. Но любовь, говорят, бывает зла. Она застилает глаза и прячет недостатки избранника в густом розовом тумане.

— Сбежала в последний момент, — признаётся Ярослав и