Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

— Если нужно написать прошение по всей форме, чтобы получить выписки из этих бумаг, я это сделаю. Только тебе придется подсказать мне, на чье имя и как правильно написать.

— Обойдемся без прошения. Пришли мне список, утром я распоряжусь. — Он усмехнулся. — Раз уж я сам настаивал на том, чтобы ты занималась благотворительностью. Доброй ночи, Анна.

— Доброй ночи, — сказала я ему в спину.

Хотя до ночи оставалась еще прорва времени.

Утром начался пост, который Тихон, кажется, использовал для того, чтобы развернуться вовсю. На столе выстроились миски и мисочки, хрустальные пиалочки — и каких солений там только не было!

По уставу в первые два дня вообще полагалось воздерживаться от пищи, но даже строгие миряне не доводили дело до буквы — для светского дома, где хозяин с утра до вечера на службе, это было бы безумием. Андрей ограничился сухоядением и с видимым удовольствием уплетал рыжики и грузди с черным хлебом, полируя их солеными огурцами. Приложился к моченым яблокам. Намазал икру на белый хлеб.

Я хихикнула про себя — я после такой трапезы булькала бы как аквариум. А ему хоть бы что. Прежнюю Анну все равно раздражала манера мужа примерно держать первый день поста, тогда как мужчины его положения обычно обходились простым отказом от скоромного. Но если для него ритуал почему-то важен — кто я такая, чтобы судить?

Мне, как все еще выздоравливающей, позволялось послабление — и перловка с маком, воздушная и пышная, даже близко не похожая на ту твердую как дробь кашу, к которой я привыкла, показалась царским блюдом. К чаю подавались сушеные фрукты и орехи, мед светлый и гречишный к маленьким булочкам.

Мы ели в тишине, как всегда, но, кажется, впервые эта тишина не давила.

Белозерову я велела провести в свой будуар. В гостиной — проходной двор, хоть в Чистый понедельник визиты и не слишком поощряются, однако дам вроде Арсеньевой, внезапно меня возлюбившей, подобные вещи никогда не останавливали. В будуаре мы можем поговорить спокойно.

Софья Андреевна положила на столик амбарную книгу.

— Вам нужны объяснения, Анна Викторовна?

— Попробую разобраться сама, — улыбнулась я. — Угощайтесь, пожалуйста.

Марфа принесла пирожки с грибами, к чаю — пирожки с изюмом и яблоками, сотовый мед и яблочную пастилу. Чиниться Белозерова не стала, взялась за чашку.

Почерк в тетради был одинаковый на всех листах. Не каллиграфический, но вполне разборчивый. Приход. Расход. Обоснование.

Казна, конечно, приют финансировала — но на эти средства можно было прокормить разве что котенка. Денежные пожертвования встречались чаще — и выходило, что именно на них-то дети умудрялись как-то существовать.

Кроме денег, были и поступления другого рода. От такой-то десять аршин полотна. От такой-то три фунта мыла. После благотворительного сбора на нужды сирот — изрядный список поношенной одежды.

Расходы — стандартные. Дрова. Еда. Ткань на одежду и прочие нужды. Обувь. Расходы на похороны.

«Такая эпоха, — попыталась напомнить я себе. — Высокая детская смертность». Не помогло.

Я закрыла тетрадь.

— Софья Андреевна, дамы-благотворительницы делают просто невозможное.

— К сожалению, невозможное нам не по силам. Но по мере наших стараний и с божьей помощью.

Я кивнула.

— Не затруднит ли вас съездить вместе со мной в приют?

— Когда вам было бы удобно?

— Сейчас.

Белозерова поставила чашку на блюдце.

— Анна Викторовна, о визитах попечительниц предупреждают хотя бы накануне. Этого требует тактичность.

— Чтобы к нашему приезду успели замести пыль под кровать и переодеть детей в белые чепчики? — приподняла бровь я.

Она едва заметно улыбнулась.

— Согласна. Однако нелакированная картина может оказаться не слишком приглядной.

— В том и смысл, — пожала плечами я.

— Если вы не возражаете, мы можем заехать ко мне. Елизавета Михайловна на прошлой неделе привезла мне мешок детской одежды, и мои девки как раз закончили ее чистить и чинить. По делу можно приехать и без предупреждения.

— Елизавета Михайловна? Арсеньева? — не поверила я своим ушам.

— Она — одна из постоянных жертвовательниц. И знает, как побудить жертвовать и других дам. — Белозерова улыбнулась. — Говорит, Господь наградил ее скверным нравом для того, чтобы заставить быть вдвойне усердной в богоугодных делах.

— Вот уж никогда бы не подумала, — вырвалось у меня. — Простите, — добавила я опомнившись.

— Думаю, у вас будет возможность самой высказать Елизавете Михайловне мнение о ее персоне, — сказала Белозерова. — Так что не вижу причин извиняться передо мной.

«Сплетни разносить я не собираюсь» повисло в воздухе.

— Но, Анна Викторовна, сделайте одолжение. Прежде чем мы поедем, пообещайте мне, что не будете торопиться высказывать свои выводы при смотрительнице. Я знаю ее давно и знаю, как с ней говорить.

Еще одна, значит, со скверным нравом, дарованным специально для усердия в богоугодных делах. С другой стороны, на казенное жалование, конечно, находится очень много умных, трудолюбивых и ответственных людей.

— Обещаю, Софья Андреевна.

Кучер слез с козел и постучал в калитку. Из сторожки высунулся мужичок в треухе, увидел Софью Андреевну, перекрестился и потащился отворять.

— Здравствуй, Прохор, — кивнула ему Белозерова, проходя.

— Здравия желаю, барыня.

На меня он посмотрел с любопытством, но без удивления. Видно, попечительниц через эти ворота за последние годы прошло достаточно, чтобы не теряться при виде новой.

По двору тянулось несколько тропинок, снег вокруг них подсел, собираясь таять, но видно было, что сам двор толком и не расчищали. Неужели детей не выводят гулять зимой? Тут и там в тропинке попадался утоптанный мусор: щепки, очистки, что-то тряпичное. У стены сарая стояли пустые бочки, перевернутые вверх дном.

Софья Андреевна шагала впереди — она здесь явно ходила не первый десяток раз.

Вблизи дом выглядел еще хуже, чем с улицы. Я покачала головой, глядя на лепнину над входом. Не ровен час, свалится кому-нибудь на макушку — поминай как звали.

Белозерова отворила дверь, пропускать меня внутрь не стала, зашла, показывая дорогу, я за ней. Мы миновали сени и вышли в то, что когда-то должно было быть парадной гостиной или залой.

Теперь это превратили во что-то вроде актового зала и молитвенной одновременно. От молитвенной — иконы в красном углу, от парадной — портрет императорской четы, милостиво взиравшей на входящих. Лавки вдоль стен, какие-то шкафы, конторка. Вдоль одной стены —