Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Глава 6. Беглянка

Она проснулась с криком.

Не тихим вздохом, не мягким пробуждением — криком, рванувшимся из горла прежде, чем открылись глаза. Тело помнило раньше разума: боль под лопаткой, холод стали, мокрое тепло крови, растекающейся по спине. Пальцы вцепились в простыню — скомкали, сжали до хруста — и только потом, через несколько бесконечных, задушенных секунд, Аяме осознала, что лежит в своей комнате, в усадьбе Тачибана, и простыня под ней — сухая.

Сухая. Чистая. Без крови.

Она села рывком. Сердце колотилось так, будто пыталось выбраться из рёберной клетки, будто внутри бился раненый зверь, не понимающий, почему стены вокруг него — целы, почему нет раны, почему он — жив. Аяме прижала ладонь к груди и считала — удар, удар, удар — пока ритм не замедлился, пока мир вокруг не обрёл очертания: потолок с трещиной у восточной балки, запах старого дерева, свет — ранний, серый, зимний — сочащийся сквозь ставни.

Тот же потолок.

Тот же свет.

Тот же день.

Она умерла. Снова. Уже — во второй раз.

Нет. Нет-нет-нет. Она помнила — один раз. Одну смерть. Одну жизнь до этого пробуждения, в которой она пыталась... что? Держаться от него подальше. Предупредить анонимно. Не привязывать свою судьбу к его. И всё равно — сакура, нож, лепестки на лице. Его силуэт — тёмный, неподвижный, у края сада.

Одна смерть. Одна жизнь. Это всё, что она помнила — и этого было достаточно, чтобы паника заполнила её до краёв, как вода заполняет сосуд с трещиной.

Почему? Почему она умирает? Что она сделала? Кому? Разум метался — бессмысленно, бессистемно, как мотылёк у закрытого фонаря. Она не понимала правил. Не понимала причин. Знала только — факты. Голые, страшные, неоспоримые:

Она умирает весной. Она умирает под сакурой. Он — Кацуро Минамото — всегда рядом.

Три факта. Три координаты её смерти. Три точки, от которых нужно бежать — так далеко, как только возможно.

Решение пришло не как мысль — как инстинкт. Как рефлекс загнанного животного, у которого нет ни времени, ни сил анализировать ловушку. Только — бежать. Прочь от столицы. Прочь от двора. Прочь от сакуры — всей сакуры в мире, если потребуется. Прочь от него.

К весне она должна быть далеко.

Аяме собиралась три дня. Тайно — не от Ханы, которую она отправила к тётке под предлогом болезни родственницы, а от отца, от слуг, от мира. Она взяла немного серебра из отцовского ларца — совесть кольнула, но не остановила. Взяла дорожное кимоно — простое, без герба. Переоделась. Завязала волосы по-простому, как носят торговки средней руки. Написала отцу записку — «Уехала к тётке, не тревожьтесь» — и знала, что он поверит, потому что в этом году ещё не научился ей не верить.

Она покинула Кёхану на рассвете четвёртого дня — пешком, через южные ворота, смешавшись с караваном торговцев рисом. Никто не обернулся. Никто не окликнул. Дочь дома Тачибана — необезличенная, без свиты, без герба на рукавах — была невидимой, как нищая, как тень на обочине. Город отпустил её без сопротивления.

И она — побежала.

Не буквально. Нельзя бежать по тракту, не привлекая внимания: одинокая молодая женщина, бегущая — это история, это зацепка для чужих глаз и чужих языков. Аяме шла — размеренно, спокойно, как ходят люди, у которых есть цель и нет спешки. Шла на юг. Подальше от столицы, подальше от двора, подальше от всего, что знала. Каждый шаг — прочь. Каждый ли — шаг к спасению.

Провинция Сагано приняла её через семь дней пути. Маленький городок у реки — без имени, без значения, без единого знакомого лица. Аяме назвалась Юки — просто, коротко, незапоминающеся. Сняла комнату на постоялом дворе — дешёвом, чистом, тихом. Заплатила за месяц вперёд. Села на футон в крошечной комнатке с видом на задний двор — и впервые за три дня выдохнула.

Далеко. Она — далеко. Ни двора, ни Пяти домов, ни генеральского силуэта в толпе. Ни одного знакомого лица. Ни одного взгляда, который мог бы её узнать. Она была — никем. Юки из ниоткуда, торговка, путешествующая по делам. Безымянная. Безопасная.

Дни потянулись — серые, одинаковые, почти спокойные. Аяме помогала хозяйке постоялого двора — за еду и кров. Мыла полы, подавала чай постояльцам, чинила одежду. Руки — нежные, аристократические, не привыкшие к работе — болели первую неделю, потом привыкли. Мозоли легли на ладони, как маленькие печати новой жизни: ты теперь — другая. Ты теперь — свободна.

Она почти поверила.

Зима перетекла в раннюю весну — незаметно, как вода перетекает из одного сосуда в другой. Снег сошёл. Почки набухли на голых ветвях. Воздух потеплел, наполнился тем особенным запахом — влажной земли, пробуждающейся зелени, далёкого цветения. Аяме не думала о сакуре. Не позволяла себе думать. Здесь — в этом маленьком городке, в этой маленькой жизни — сакуры не было. Она проверила, когда приехала: ни одного дерева в черте города. Сливы — да. Вишни — да. Но не сакура. Не та — розовая, удушающая, смертельная.

Она была уверена.

Она ошиблась.

Дерево росло за углом постоялого двора — у задней стены, где начинался крошечный сад хозяйки. Старое. Корявое. С низким узловатым стволом и ветвями, тянущимися в стороны, как руки утопающего. Зимой — голое, безлистное, неузнаваемое. Аяме проходила мимо него каждый день, когда выносила воду на задний двор. Не замечала. Не смотрела. Потому что зимой все деревья — просто деревья.

А потом наступил апрель.

Она вышла утром — с ведром воды для стирки, с мыслями о том, что нужно зашить прохудившийся рукав, с лёгким, почти счастливым ощущением рутины — и остановилась. Ведро выпало из рук. Вода хлынула на камни, на подол, на ступени — она не заметила.

Дерево цвело.

Глава 7. Стратегия

Утро после праздника слив Аяме провела за столиком — с кистью в руке и чистым свитком перед собой.

Она не писала. Не сразу. Сначала — думала. Кисть висела над бумагой, и капля туши набухала на кончике, тяжелела, грозила сорваться — но Аяме не двигалась. Глаза её были закрыты, и за сомкнутыми веками разворачивалась карта. Не географическая — политическая. Живая, подвижная, сотканная из пяти жизней наблюдений, пяти лет при дворе, пяти версий одних