Генеральный папа - Ника Лето

— А... — горло перехватывает, я сглатываю вязкую слюну. — Анна Николаевна. Ивушкина.

— Где вы работаете, Анна Николаевна? — спрашивает он, и в его тоне — легкое, едва уловимое нетерпение.

Словно он перебирает варианты, просчитывает. Пытается понять, откуда я такая свалилась на его чистую, вымытую дорогущими шампунями голову с идеальной причёской. Я прямо нелепость в юбке, блин.

— Младший администратор отдела обеспечения, — выдыхаю я, чувствуя, как щеки заливаются краской. — С первого этажа.

Его бровь приподнимается на долю миллиметра. Первый этаж. Самый низ. Там, где копошатся маленькие люди, которых он никогда не замечает и не собирается замечать.

— Младший администратор с первого этажа, — повторяет он медленно, словно пробуя эти слова на вкус. Взгляд снова возвращается к моему лицу, и я чувствую себя букашкой под микроскопом. — Как вы нашли мою дочь?

— В архиве, — мой голос звучит жалко и тонко, я стараюсь говорить быстро, чтобы поскорее закончить этот неприятный допрос. — На техническом этаже. Я спустилась пересчитать канцелярию. А она сидела в углу, за коробками... спряталась.

Он смотрит на меня, не перебивая, и это молчание давит сильнее любых вопросов. Ждёт. И я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

Ну же, смелее, расскажи всё и беги обратно в свой закрытый, тихий мирок. Через пять минут Зарубин уже забудет о твоём существовании.

— Я её окликнула, — продолжаю я, глядя куда-то в район его галстука, потому что смотреть в глаза не хватает смелости. — Она была очень напуганная. А потом запустили шредер, она испугалась звука, отшатнулась и задела стеллаж с коробками...

Я замолкаю, потому что вспоминать этот момент до сих пор страшно. Как огромная конструкция из тяжеленного картона летела на маленькую фигурку в розовой куртке. Как я прыгнула к ней, не раздумывая ни секунды.

— И они начали падать, — добавляю я тихо. — Коробки. На неё.

Я чувствую на себе его взгляд. Тяжелый, пронзительный. Когда я набираюсь смелости поднять глаза, он смотрит на пыль в моих волосах, на ссадину на локте, которую я даже не заметила, пока не начало ныть.

— А вы, я вижу, успели её спасти, прикрыв собой, — говорит он, и в голосе проскальзывает что-то неуловимое.

Я не знаю, как на это ответить. Не знаю, что он хочет услышать. Что я героиня? Будто кто-то другой поступил не так на моём месте. Это же ребёнок. Они бы её просто раздавили на раз-два.

Так что я просто молчу и жду своей участи. А ещё я чувствую, как девочка на моих руках постепенно успокаивается. Её дыхание становится ровнее, пальцы больше не впиваются мне в шею с мертвой хваткой, а просто лежат, согревая.

Зарубин некоторое время смотрит на нас. На меня. На девочку, которая прижалась ко мне, словно я самый родной человек в этом мире. В его глазах происходит какой-то холодный расчет.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Отпустите её на пол.

Я моргаю, не сразу понимая смысл слов.

— Что? — выдыхаю я растерянно.

— Юлию. Мою дочь. — Он кивает на девочку, которая мирно сидит у меня на груди. — Поставьте её на пол.

— Но она только успокоилась...

— Анна Николаевна, — перебивает он, и в его голосе появляются стальные нотки, не терпящие возражений. — Я сказал: поставьте.

Я чувствую, как внутри все сжимается. Мне страшно. Не потому, что он смотрит так, будто я нарушила субординацию. А потому, что я знаю: стоит мне наклониться, и этот хрупкий покой рухнет.

Но спорить с ним бесполезно. Я это понимаю. Он привык, чтобы его приказы выполняли. С первого раза. Без вопросов. И он будто не знает, какую сирену может включить этот ребёнок.

А может и не знает?

Кстати, увидев своего отца, девочка не изъявила желания уйти от меня. Продолжала впиваться со всей силы. Только смысл всего этого от меня пока что ускользает. Может на панике я просто туго соображаю?

— Хорошо, — шепчу я, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться быстрее.

Я осторожно сгибаю колени, медленно опускаясь на корточки, чтобы поставить девочку на пол. Юля чувствует движение и её ручки скользят по моей шее, снова готовясь схватить сильнее.

— Сейчас, маленькая, сейчас, — бормочу я тихо. — Постой на ножках, хорошо?

Но Юля явно не рада такому повороту событий. Её взгляд скользит по кабинету, останавливается на темной фигуре, которая возвышается рядом, и за долю секунды в её глазах вспыхивает паника.

— Нет! Не-е-е-ет! — Её крик режет по ушам, разрывая тишину кабинета в клочья. — Моя! Не отдам! Моя-я-я!

Она бьется в моих руках, как пойманная птица. Кулачки колотят меня по плечам, ноги брыкаются, но она не отпускает. Вцепилась в мою шею мертвой хваткой и тянет на себя, словно пытается залезть внутрь, спрятаться от всего мира.

— Тише, тише, маленькая, — я глажу её по спине, пытаюсь успокоить, но истерика набирает обороты. — Я здесь, я никуда не ухожу...

— Моя! — орет она, задыхаясь слезами. — Моя! Моя! Не отдам!

Я смотрю на Зарубина.

Он стоит, не двигаясь. Руки скрещены на груди, лицо непроницаемо. Но я вижу, как дергается желвак на его скуле. Как его глаза — эти холодные серые глаза — следят за пальцами дочери, которые впиваются в мою шею, за её лицом, мокрым от слез, за тем, как она бьется в истерике, не желая меня отпускать.

Он смотрит на это всё с каким-то странным выражением, которое я никак не могу распознать.

Юля постепенно выдыхается. Крик переходит в хриплый плач, потом в тихие всхлипы. Она все еще держит меня, но уже не бьется, а просто сидит у меня на коленях, обхватив мою шею руками, и мелко-мелко дрожит.

— Моя, — шепчет она охрипшим голосом. — Моя.

Зарубин пристально смотрит на меня сверху вниз.

— Что же мне с вами делать, Анна Николаевна? — спрашивает он.

Голос тихий, ровный, но в нем слышится металл. И ответа он, кажется, не ждет.

Он молчит. Смотрит. Решает.

А я понимаю, что моя тихая спокойная жизнь невидимой шестеренки с первого этажа закончилась в ту самую секунду, когда я прыгнула под эти чертовы коробки.

Глава 7. Синдром абсолютного щита

Зарубин

Смотрю на эту нелепую девчонку с первого этажа, которая застыла посреди моего кабинета. Она выглядит так, будто ждет расстрела. Бледная, вся перепачканная архивной пылью, а блузка безобразно надорвана по шву. Вцепилась в ребенка дрожащими руками, но, парадокс, держит ее так крепко, словно готова драться за нее со всем