Цена моей крови - Рианна Дарк

В груди закипала злость, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Но она замерла. Осталась сидеть на полу, вцепившись в край ковра, и глубоко вдохнула, стараясь унять бешеный ритм сердца. Ярость — плохой союзник. Вспышка гнева не даст ничего, кроме новых унижений. Возможно, побоев. Возможно, ещё более жёстких ограничений.

«Успокойся», — приказала она себе, мысленно считая до десяти.

Она заставила себя расслабить пальцы, разжать кулаки. Боль от впившихся ногтей отрезвляла, помогала сосредоточиться.

Близнецы вошли через минуту. Она не знала, как они узнали — может быть, слышали звук падения, может быть, в комнате были датчики, о которых дворецкий не упомянул, может быть, они просто чувствовали, как хищники чувствуют, когда добыча слабеет.

Младшая, Клэр, схватила её за локоть — одной рукой, без усилия, — и рывком поставила на ноги. Затем грубо усадила на кровать, надавив на плечи так, что Лилит едва не опрокинулась назад. Во взгляде голубых глаз не было ни сочувствия, ни злорадства, а что-то третье: оценка, как оценивают прибор, показания которого начали сбиваться.

— Опять слабость? — процедила Клэр, склонившись к её лицу. Её дыхание пахло чем-то металлическим, чужим. — Или просто притворяешься? Господин не любит слабых.

Старшая, Блэр, проверила пульс. Пальцы легли на запястье — холодные, точные, — и три секунды она считала, глядя на часы на стене. Её губы скривились в гримасе отвращения.

— Пульс неровный, — бросила она сестре, отпуская руку Лилит так, будто коснулась чего-то мерзкого. — И что это?.. — Внезапно её взгляд скользнул ниже, к шее Лилит, на которой не было пластыря.

— Метки… — прошипела Блэр, отодвигая ткань сорочки за бретельку, открывая вид на ключицы и то, что ниже их, и в её глазах вспыхнула смесь ярости и ревности. — Он оставил метки.

Клэр наклонилась ближе, впиваясь взглядом в багровые следы укусов чуть выше груди. Её лицо исказилось от злости.

— Он никогда раньше так не делал, — прошептала она, сжимая кулаки. — Не приходил к ним сам. Не метил, как скот.

— Ревнуешь? — хмыкнула Блэр с ядовитой усмешкой, но в её голосе прозвучала та же затаённая обида.

— Я не ревную, — отрезала Клэр, отворачиваясь. — Просто… это неправильно. Он наш господин. Мы служим ему годами, защищаем, ухаживаем — а он тратит время на какую-то… тварь.

— Она всего лишь игрушка, — процедила Блэр, но её голос дрогнул. — Временная забава. Скоро он о ней забудет.

— А если нет? — Клэр резко повернулась к сестре. — Что, если она станет чем-то большим?

Блэр сжала губы, её глаза сверкнули холодным огнём.

— Тогда мы позаботимся о том, чтобы она не продержалась долго, — тихо, почти ласково произнесла она. — Господин быстро найдёт замену.

Лилит молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Близнецов вывело из себя то, что господин оставил на ней метки — видимые знаки своего внимания. Они боготворили его, ревновали к каждой минуте его времени, к каждому жесту. А она… она была всего лишь вещью. Временной игрушкой. И теперь эта вещь стала угрозой.

Глава 9. Пульс подчинения

Она знала, что день настал, ещё до того, как дворецкий постучал.

Знала по телу — оно проснулось иначе. Тяжесть внизу живота, которая не была болью и не была страхом, а была готовностью, и готовность эта пришла раньше мыслей, раньше чисел, раньше тридцати семи завитков на потолке. Тело выучило расписание. Тело считало дни вместо неё — три с прошлого раза, значит сегодня, значит бульон вместо мяса, значит ванная, значит платье, значит алтарь.

Стук. Два удара.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал дворецкий от двери.

— Да.

— Хорошо. — Он помолчал. — Ты ела?

— Нет ещё.

— Съешь всё. Включая то, что в коричневой таблетнице. Это фолиевая кислота, она на вкус как мел, но мел тебе сейчас полезнее гордости.

Лилит взяла чашку с бульоном. Горячий, мясной, с нотой чего-то травяного — тимьян, она определила по запаху. Дворецкий готовил хорошо. Дворецкий готовил так, как делал всё остальное — точно, без лишнего, триста восемьдесят два года практики.

— Повязка. В прошлый раз. Она обязательна?

Он стоял у двери — не заходил, не садился, не шёл к окну. Это был не визит. Это было уведомление.

— Повязка — традиция, — сказал он. — Не правило. Разница — в том, кто решает.

— И кто решает?

— Не ты.

Он ушёл. Лилит доела, выпила таблетки — все четыре, включая мел, — и выпила гранатовый сок, и каждый глоток был вложением, и она это знала, и от знания не тошнило, потому что тошнить от знания — это роскошь, которую она перестала себе позволять где-то между первым ритуалом и ночным визитом, между его зубами на её рёбрах и его рукой на её рту.

Она встала. Ноги держали, давление поднялось до приемлемого, обмороков не было. Она прошла к зеркалу в ванной и посмотрела на себя.

Бледная. Тоньше, чем была — скулы стали заметнее, ключицы — острее. Синяки на запястьях — старые, зеленоватые. На шее — два прокола, закрытые пластырем, и вокруг них — ореол, лиловый, с жёлтыми краями, который не проходил, потому что не успевал — каждые три дня новый. На рёбрах — два следа от зубов, от той ночи. Они почти исчезли. Почти.

Она отвернулась от зеркала и вернулась в комнату. Ждала.

Близнецы пришли в полдень.

Без стука — как всегда, как часть системы: если стучат — дворецкий, если нет — они, если тишина — он. Дверь открылась, и они вошли, и комната стала меньше, и воздух стал холоднее, и Лилит подумала: каждый раз, когда они входят, температура падает на два градуса, и это не метафора, это физика, их тела не генерируют тепло, они забирают его из пространства, как чёрные дыры забирают свет.

Старшая несла платье. Тоже самое, что и в прошлый раз, дорогое, чужое и и с открытой шеей, потому что шею нужно видеть, потому что шея — это доступ, и доступ должен быть открыт.

Младшая несла повязку.

— Встань, — сказала старшая.

Лилит встала. Свитер, юбка, туфли — она была одета, и близнецы должны были переодеть её, и Лилит подняла руки, чтобы снять свитер, — привычный жест, жест подчинения, жест куклы, которая помогает тем, кто её раздевает, — и на полпути остановилась.

— Я сама, — сказала она.

Старшая посмотрела на неё. Карие глаза — без выражения, без злости, без интереса.