Развод в 40. Там, где раньше было "мы" - Анастасия Дмитриевна Петрова

Приглушённый свет кажется слишком ярким, потому что наружу лезет моя слабость, моя беспомощность и та любовь, которую я помню. Которую я знаю, как себя.

Он смотрит на меня. Холодно, без сожаления. А меня будто поставили к стене и расстреляли. Не одним контрольным в голову, а пулемётной дробью. Так, что истощенное тело некрасиво дёргается, мгновенно пуская пятна ярко-алой крови.

Я не знаю, что ему ответить, и как остановить свои слёзы. Чувствую, как меня мутит, голова плывёт, и я спешно встаю с кровати.

— Мне нужна минута, — шепчу я глухо, скрываясь в ванной.

Он мне не отвечает, я лишь слышу, как прогибается матрас и шелестит ткань покрывала на кровати.

Запираюсь в ванной, останавливаясь у зеркала. Смотрю на уродливую гримасу боли, что держит моё лицо. Хочется кричать, но я не позволяю себе издать и звука. Глушу порывы обличить свои рыдания. Вместо этого кусаю кулак, сползая на холодный кафель.

С силой тру лицо, оттягивая кожу до красноты. Пытаюсь остановить слёзы, но ничего не выходит. Они, как грязные потоки смывают надежды, воспоминания и любовь.

Я чувствую лишь леденящий душу холод. Вокруг и внутри. В груди лишь вьюга, которая с каждой секундой только усиливается, а ты не был готов. И ещё темнота… да, словно кто-то включил над моей головой мрачное небо без единой звезды, без будущего и без крохотного лучика света.

Ты падаешь в эту мрачную, склизкую бездну, не ощущая твердости под ногами. И не понимаешь, где найти опору, как устоять, что сделать.

— Юля? — слышу стук по двери.

Пытаюсь вдохнуть, но в горле словно иглы, и чем сильнее ты пытаешься вдохнуть, тем тебе больнее.

Наверное, банально просто сказать, что это опустошение и разрушение лишает тебя сил, желаний и жизни… Но так оно и есть.

Хватаюсь за камень столешницы, пытаясь подняться на ноги. И снова, глядя в зеркало, поправляю светлые волосы.

Однажды я буду сильной, чтобы вспоминать этот день с остатками тихой ноющей боли. Но сейчас мне надо его просто пережить.

Завтра ведь будет легче, правда?

— Да, — открываю дверь, и обхожу Сашу по дуге.

Стараюсь не дышать привычным парфюмом и любимым запахом, не смотреть на идеальную щетину. Пытаюсь обезличить его, чтобы хотя бы на один процент было легче.

Он старается разглядеть во мне что-то. Но я не даю такой возможности, поправляю покрывало, закрывая волосами лицо.

— Я услышала тебя, Саш, — тихо произношу: — Карина выберет тебя при разводе, поэтому если собираешься переезжать во вторую квартиру, то вам нужно будет оборудовать ей комнату…

У меня нет иллюзий. Как бы я ни пыталась повлиять: криком, разговорами, лаской...да, пусть даже я абвивалентная мать, я осознаю чётко. Вопрос с детьми не будет решён полностью в мою пользу. Как минимум, потому что Карине уже пятнадцать, а её позицию я услышала слишком отчётливо и ясно.

— Юль, остановись. Давай поговорим. — он подходит ближе, когда я начинаю уже поправлять вещи на прикроватной тумбочке.

Тянет ко мне свою ладонь, чтобы дотронуться, но я отдёргиваю свою руку.

— Не надо, — пытаюсь говорить спокойно, и не выпустить новые дорожки слёз: — Ты прав, и я с тобой согласна, Саш. Что ещё ты хочешь от меня услышать?

— Ты вообще понимаешь почему? — задаёт он хмуро вопрос.

— Разве теперь это имеет значение? — смотрю на него, поджав губы: — Если ты действительно, настолько влюбился в ту женщину, то я могу лишь пожелать тебе счастья…

— Да твою мать! — цедит он, нервно проводя рукой по волосам: — Ни в кого я не влюбился, слышишь?! Я о нас говорю, Юля!

— Так ведь нет же больше нас, Саш? Ты сам это сказал, — вижу, как он сжимает челюсти.

Злится. Бесится опять. А я всё-таки смахиваю одинокую слезу.

— Мой адвокат подаст документы, — чеканит он спустя паузу: — Тебе не о чем переживать.

Нервный смешок выходит вместе с кивком.

— С вещами и прочим позже, сейчас у меня закрытие месяца, — снова киваю, глядя в одну точку на полу.

Взгляд размыт за пеленой наливающейся соленой влаги, но я, сжав до боли руки за спиной, молю лишь о том, чтобы он быстрее ушёл.

Как он не видит, что мне больно… Как может быть так равнодушен…

Это безразличие некогда любящего мужчины, оно вызывает удушье, от которого нет никаких лекарств. Тебе просто придётся с этим жить.

Он всё ещё стоит здесь, хотя уже ничего не говорит, а я мысленно придумываю, что приготовить девочкам на завтрак в школу. Потому что если позволю себе поднять взгляд, смотреть в его глаза, и вслушиваться в слова, то прямо в ту же секунду сломаюсь.

— Тогда как будет информация от юриста, и по поводу девочек обговорим позже, — снова мой короткий кивок и едва уловимое угу.

А после он, наконец, выходит, аккуратно закрывая дверь в спальню. Отрываю взгляд от пола и буквально валюсь на колени в немом крике. Сворачиваюсь в позу эмбриона и позволяю части себя исчезнуть в этой мучительной темноте. Время словно останавливается, а я становлюсь пленницей собственной боли, застревая в этом разрушительном мгновении.

Может быть, завтра невзирая на эту боль, я проснусь и с новой силой. Стану мудрее, выносливее и крепче, вопреки всем ранам моей души. Но это будет завтра. А сегодня… сегодня мне, как обычной женщине до изнеможения больно и одиноко.

Глава 9. Спасибо, что отпустила Сашу

— Мам, мы же купим мне собаку? — Дашка наверно уже в третий раз задает вопрос, который я игнорирую. И нет, не специально, я просто будто нахожусь не здесь сейчас, а где-то в глубинах своего сознания.

Прокручиваю всю нашу совместную жизнь с Озеровым, честно пытаясь понять, что случилось. Оказывается, ковырятся в собственной жизнь еще то дрянное занятие, особенно, когда ты не понимаешь, когда пошел обратный отсчет.

— Угу.

Отвечаю машинально, добавляя в сковородку кусок сливочного